Забавы Палача
Шрифт:
— Как вы смеете! — гневно воскликнул он. — Как вы смеете… вы, посторонний… допрашивать меня в такое время! Черт вас возьми! Ведь вы ничего не знаете — ничего, ничего… — Он трясся от ярости.
Атмосфера мгновенно накалилась. Ни о каких любезностях больше не могло быть и речи. Фон Граффенлауб быстро овладел собой, но мужчины продолжали глядеть друг на друга довольно мрачно. Фицдуэйн понимал, что если он не хочет, чтобы его расследование забуксовало, не успев толком начаться, ему надо убедить швейцарца в необходимости сотрудничества. Это сотрудничество обещало мало приятного” но другого выбора не было. Охота уже начала диктовать свои правила. Дальше все пойдет по ее законам.
В
— Простите, — сказал Фицдуэйн. — Я не хочу причинять вам боль, но не вижу иного выхода. Двадцатилетний мальчик покончил с собой. Я нашел его висящим на дереве — от него воняло экскрементами, язык распух и вывалился изо рта, лицо было синее, все в крови, слюне и слизи. Когда веревку перерезали, я принял на руки его еще теплое тело; я слышал, как из его легких в последний раз вышел воздух. И в этом последнем стоне звучал вопрос, который нельзя оставить без ответа: почему?
Фицдуэйн поднес фотографию умершего прямо к глазам фон Граффенлауба. С лица адвоката сошли всякие краски. Он смотрел на снимок, точно загипнотизированный. Фицдуэйн положил фото обратно на стол. Фон Граффенлауб проводам его взглядом; прошла добрая минута, прежде чем он снова поднял глаза на ирландца. По щекам его текли слезы. Он пытался что-то сказать, но не мог. Он вынул из нагрудного кармана сложенный платок, и задетая его рукой роза выпала из петлицы на пол. Так и не промолвив ни слова, он поднялся на ноги, которые не очень хорошо его слушались, отмахнулся от Фицдуэйна, пытавшегося предложить свою помощь, и выскочил из кабинета.
Фицдуэйн подобрал упавший цветок и поднес его к лицу. Вдохнул мягкий, успокаивающий аромат. Он был не слишком доволен собой. Его глаза еще раз пробежались по комнате. Единственным звуком, проникающим сквозь обитую кожей дверь, был стук клавишей электрической пишущей машинки.
На низком шкафчике рядом со столом фон Граффенлауба стояли несколько фотографий в рамках — очевидно, члены семьи. На одной была чувственная брюнетка лет двадцати пяти с полными, соблазнительными губами и необычным, похожим на восточный разрезом глаз — видимо, Эрика, снятая в первые годы ее замужества. С ней соседствовала фотография фон Граффенлауба в военной форме. Его волосы были еще не такими седыми, а удлиненное лицо с высоким лбом и глубоко посаженными глазами дышало силой, уверенностью и энергией — в общем, этот бравый офицер мало походил на несчастного пожилого нотариуса, который только что, спотыкаясь, выбежал из комнаты.
Последний снимок был сделан на веранде старого деревянного шале. На заднем плане вздымались покрытые снегом горы. Судя по качеству, фотография представляла собой увеличенную копию тридцатипятимиллиметрового слайда. Она была немного зернистой, но это не мешало чувствовать, как счастливы и полны надежд изображенные на ней люди. Четверо детей фон Граффенлаубов в лыжных костюмах стояли рядом, обнявшись за плечи, и смеялись: Марта, старшая, с забранными под желтую лыжную шапочку волосами, удивительно напоминающая отца; Андреас, старше, смуглее и серьезнее, несмотря на улыбку; а потом близнецы в одинаковых голубых штанах и курточках, поразительно похожие, хотя у Врени были длинные светлые волосы, а у Руди — короткие кудряшки. На фотографии была подпись: “Ленк, 1979”. При взгляде на этот снимок решимость Фицдуэйна по непонятной причине стала еще крепче.
Фон Граффенлауб плеснул себе в лицо холодной водой и энергично вытерся.
Адвокат снова сложил полотенце и аккуратно повесил его на батарею. Его отражение в зеркале опять обрело знакомые черты: теперь на нем ясно читались спокойствие и целеустремленность. Он попытался представить себе, что произойдет, если Фицдуэйн начнет свои розыски в Берне. Как будут расстроены все родственники; он уже почти слышал язвительные комментарии Эрики. Он должен думать о том, чтобы сохранить свое положение в обществе, а для этого надо соблюдать известные правила поведения. Самоубийство в семье — это трагедия, и чем меньше упоминаний о ней, тем лучше. Подобное событие свидетельствует о том, что в ближайшем окружении жертвы не все ладно. Это может отрицательно сказаться на бизнесе. Нужно забыть о случившемся — или, по крайней мере, сделать вид, будто все забыто.
К счастью, Руди умер в другой стране. Пока это не повлекло за собой сколько-нибудь заметных неприятностей. А с течением времени люди и вовсе перестанут вспоминать о его сыне. Все было ясно как день: этому надоедливому ирландцу необходимо воспрепятствовать. Один осторожный намек по телефону — и его попросят убраться из Швейцарии. Кроме того, у фон Граффенлауба были хорошие знакомства в ирландских влиятельных кругах. Так что, если понадобится, этого назойливого репортера быстро успокоят. Это будет самым верным решением.
Фон Граффенлауб сделал несколько глубоких вдохов и выдохов. Он почувствовал себя лучше — хоть и не совсем здоровым, что было вполне понятно при сложившихся обстоятельствах, но все-таки заметно лучше. Он вышел из своей личной туалетной, закрыл за собой дверь и запер ее на ключ. К сожалению, чтобы попасть сюда, ему всякий раз приходилось пересекать приемную, но что поделаешь — у старых зданий есть свои недостатки.
Когда он уже собирался войти к себе в кабинет, фрау Хунцикер подняла на него глаза.
— Герр доктор, — сказала она, — ирландец, герр Фицдуэйн, только что ушел. Он оставил мне свой адрес и телефон и просил передать, чтобы вы позвонили, когда будете готовы.
Фон Граффенлауб взял протянутую ему записку: “Хоспиц-цурхаймат”, маленькая гостиница, правда, в центре города. Непонятно почему, но он ожидал увидеть более солидное название: например, “Бельвю” или “Швайцерхоф”.
Он сел за свой рабочий стол. Перед ним были фотографии детей в Ленке и повешенного Руди. Два Руди, живой и мертвый, смотрели на него. Беат фон Граффенлауб уронил голову на руки и заплакал.
Гвидо в очередной раз воспользовался своими обширными знакомствами и устроил ему необходимое приглашение. “Там будут люди, с которыми тебе полезно познакомиться”, — сказал он.
Вернисаж буквально означает “день лакировки”, когда художник наносит на свои картины последний слой лака — так они будут выглядеть лучше, и за них можно будет запросить более высокую цену — и приглашает друзей и покровителей на предварительный просмотр.
Галерея, где организовали выставку, была расположена на Мюнстергассе, в трех минутах ходьбы от выбранной Фицдуэйном гостиницы. Он начинал ценить миниатюрные размеры старого Берна. С самого приезда сюда ему еще ни разу не понадобилось воспользоваться трамваем или такси. А когда наскучит ходить пешком, можно будет надеть роликовые коньки.