Забавы Палача

О'Рейли Виктор

Буизар заключил нарисованного человечка в клетку, некоторое время смотрел на него, затем добавил к клетке дверцу с ручками и внутри, и снаружи. Медведя надо держать в узде, но так, чтобы он не задохнулся. Когда дело касается хорошего человека, даже в Швейцарии — и, уж конечно, в Берне — законы можно слегка повернуть в нужную сторону. Но на этот раз что-нибудь сделать придется. После того, как у Медведя умерла жена, он навлек на них уже немало неприятностей, а теперь поставил Буизара и вовсе в неудобное положение.

Как правило, Медведь работал в бригаде

по борьбе с наркотиками. Он был самым опытным сержантом в отряде и, подобно большинству бернских полицейских, регулярно выполнял задания, связанные с обеспечением охраны дипломатов и всяких приезжих сановников. Последнее было скучной работой, но на это мало кто сетовал; потому что деньги за переработку никому не мешали. А поскольку в городе было больше сотни разных дипломатических миссий, полицейские выступали в роли охранников довольно часто. Одному Богу известно, на что убивали время все эти послы, вторые секретари и атташе по вопросам культуры, вечно болтающиеся среди зеленых насаждений Эльфенау, — ведь центром дипломатической жизни была Женева, — но полиции это, в конце концов, не касалось.

Прежде Медведь пользовался отличной репутацией. Он был хорошим работником и вместе с тем обладал способностью к состраданию, а такие люди нечасто попадаются в бригадах по борьбе с наркотиками. Он был надежен, весел, усерден и покладист — словом, идеальный товарищ, хотя и не без своих маленьких причуд. Например, предпочитал носить с собой очень большие пистолеты — последним его выбором был револьвер “смит-и-вессон-магнум” калибра 0,41 с шестидюймовым стволом. Буизар содрогался при одной мысли о том, что будет, если Медведю придется выпалить из него в общественном месте.

Все изменил “мерседес”, за рулем которого сидел двадцатилетний наркоман, жаждущий поскорее продать что-нибудь и раздобыть денег на дозу.

Тилли закончила рабочий день в “Мигро”, купила продуктов на ужин и ждала троллейбуса. Медведь вот-вот должен был к ней присоединиться. Когда машина сбила ее, он был меньше чем в ста метрах от остановки и слышал звук удара. Он видел, как ее тело подбросило вверх и оно врезалось в большую стеклянную витрину. По стеклу побежали трещины, но оно не разбилось. Тилли упала под витриной, одна рука ее судорожно подергивалась, тротуар был залит ее кровью.

Она пролежала в коме три месяца. Ее мозг был мертв.

Медведь сидел с ней целыми сутками. Он держал ее за руку. Он целовал ее. Он рассказывал ей разные истории и читал вслух газеты. Он приносил ей букеты цветов, составленные особым образом, как она любила. В системе жизнеобеспечения что-то тихо свистело, гудело и переливалось. С ним заговаривали люди. Иногда он подписывал по их просьбе какие-то бумаги. И однажды ее выключили. И сердце Медведя разбилось.

Беат фон Граффенлауб не мог заснуть почти до рассвета. Когда он впервые услышал о смерти Руди, все в нем словно онемело; теперь же его преследовали боль, чувство вины и ощущение растущей пустоты.

Почему Руди наложил на себя руки? Что произошло с ним в Ирландии? О чем Руди думал в тот краткий

последний миг? Долго ли он умирал? Сильно ли мучился? Почему он ничего никому не сказал? Наверняка можно было заметить, что он задумал: ведь должен же был быть какой-нибудь признак, легкое изменение в поведении.

Мог ли он, Беат фон Граффенлауб — богатый, влиятельный, уважаемый и превозносимый людьми, равными ему по положению, — сделать что-нибудь, дабы сохранить жизнь своему сыну? А если мог, то он обязан был это сделать! Чувства подсказывали ему, что он просмотрел, упустил что-то — но что же именно?

Включившееся по часам радио окончательно разбудило фон Граффенлауба. Некоторое время он лежал с закрытыми глазами, слушая новости. Эрика возражала против этой неудобной привычки, но они уже давно не спали в одной постели и еще дольше не занимались любовью. Теперь Эрика ночевала в своей новой квартире неподалеку отсюда. Ей нужен простор для удовлетворения творческих потребностей — она сформулировала это так. Он не стал возражать. От этого не было бы никакого проку. Ее разочарование начало проявляться несколько лет назад и с тех пор все росло.

Его пронзила острая боль при воспоминании о тех далеких годах близости и чувственности, когда они просто не могли не быть вместе и развод с Клер — с милой, скучной, консервативной Клер, ныне покойной, — казался не такой уж дорогой платой за совместную жизнь. Да, он охотно принес эту жертву и отринул от себя мысли о том, как опасно вступать в брак с женщиной, которая моложе тебя почти на тридцать лет. Но время взяло свое. Хотя для своих шестидесяти одного фон Граффенлауб был еще вполне здоров и крепок, он чувствовал, что Эрика ускользает от него, а возможно, уже и потеряна навсегда.

Он вспомнил исходящий от Эрики особый мускусный аромат, и рот его наполнился горячей влагой. Он почти слышал возгласы, которыми сопровождалось ее возбуждение. Он почувствовал, как напрягся его член, и повернулся, чтобы увидеть ее смуглые черты, искаженные страстью, — и войти в нее.

В течение одного кратчайшего мига Эрика оставалась с ним даже после того, как он открыл глаза и обвел взглядом комнату. А потом снова нахлынули горечь и одиночество.

Пол маленькой комнаты был устлан грязными матрасами, на которых вповалку спали люди. Иво не смущал запах, исходивший от четырнадцати немытых тел. Полчаса назад одна пара проснулась и тихо занялась любовью, но в последние десять минут Иво не слышал звуков, говорящих о том, что в комнате бодрствует не он один.

Он решил еще чуть-чуть обождать. Этот голландец, Ван дёр Грийн, выпил столько, что обычный человек на его месте вырубился бы на полдня, но продолжал говорить и пить почти до самого рассвета и лишь тогда проворчал что-то напоследок и отключился. Маленький и хрупкий Иво не жаждал схватиться с мощным торговцем героином. Иво почти всегда был под легким кайфом от марихуаны. Иногда он дышал клеем или закидывался парой таблеток. Он любил кокаин, хотя редко мог его себе позволить. Но героин он ненавидел.