За синей птицей
Шрифт:
— Дядя, а дядя! — подхватила ее соседка слева — маленькая, черненькая, вертлявая девчонка, весело поглядывая на коменданта Свистунова. — Почему ты, дядечка, такой грю-у-устный? Недоволен, что хлопот прибавилось? — Она вытянула трубочкой губы и смешно округлила черные, озорные глаза.
Сзади рассмеялись:
— Порастрясем тебе жирок, будь спокоен! Куда только бежать будешь?
— Ничего, девочки, — откликнулась рыженькая. — Я ему «цыганочку» с заходцем спляшу — вся грусть пройдет. Дядя, а дядя, хочешь — сейчас спляшу?
Ворота за ними медленно и
— Ах, пацаночки! — жеманно сощурив серые в густых ресницах глаза, проговорила стоящая рядом с черненькой девушка-подросток с каштановой косой вокруг головы. — Ну как это мы самое главное забыли? — И, оглянувшись на задние ряды, взмахнула рукой: — А ну, три-четыре!
— Здрав жлам, гражданин начальник! Здрав жлам, гражданин комендант! — дружно и звонко отчеканили новенькие, став по команде «смирно».
Вишенка поспешно отвернулась, и губы ее задрожали от сдерживаемого смеха. Другая надзирательница откровенно улыбнулась. Круглое, с широкими светлыми бровями и такими же ресницами лицо коменданта Свистунова покраснело. Он нахмурился и взглянул на капитана Белоненко, который с живейшим интересом всматривался в своих новых воспитанниц.
Маша Добрынина шепнула Куликовой:
— Начинается цирк…
Среди встречающих прошелестел, но тут же смолк сдерживаемый смех.
Белоненко подождал, когда наступит тишина, и негромко ответил девушкам:
— Здравствуйте. И уж если вам так хочется, то для начала — добро пожаловать. А дальнейшее будет зависеть только от вас. Я хотел бы, чтобы вы так же дружно работали, как только что приветствовали меня и коменданта Свистунова… Сейчас, — после маленькой паузы добавил он, — вас поместят в карантинном бараке, где вы пробудете три дня. Потом вы будете переведены в специально отведенный для вас барак, и мы назначим вам бригадира.
По всей вероятности, вам предстоит пробыть на этом подразделении неделю-другую — до тех пор, пока для вас не подготовят совершенно отдельную от взрослых детскую колонию. А пока придется жить и работать здесь.
— А какая работенка будет, начальничек?
Да не очень трудная, — чуть усмехнулся Белоненко, — Будете вязать варежки. Для фронта.
— Варежки?
— Варежки! Ха-ха-ха! Что придумал, начальничек! Что же это мы, в богадельню приехали?
— Нас сюда привезли не работать, а срок отбывать! — выкрикнули из задних рядов. Белоненко чуть-чуть поморщился, и густые, темные, почти сходящиеся у переносицы брови его слегка дрогнули.
— Это уже я до вас сто раз слыхал, — сказал он. — Надо бы вам что-нибудь новенькое придумать… Времени ведь хватало, пока сюда ехали. Ну-ка, вот ты… — он безошибочно угадал ту, которая выкрикнула обязательную дня «блатного мира» формулу. — Подай-ка сюда. Да, да, вот ты, в синей косынке. Что прячешься за спины?
Девушка с худым некрасивым лицом нехотя вышла из рядов и стала перед начальником лагпункта. Ее крупные, привыкшие к работе руки неловко теребили конец старого синего платка. Капитан оглядел
— Из какой местности? — коротко спросил он.
Девушка подозрительно взглянула на него и отвела глаза.
— А что?
— Родители колхозники?
— Что вы меня о родителях спрашиваете? — зло ответила девушка. — Были колхозники, а теперь, может, на немцев батрачат… Это вы все здесь отсиживаетесь, бабьи подолы охраняете! — Голос ее, грудной и мягкий, постепенно повышался. — Я вам здесь все равно работать не буду! Сажайте сразу в изолятор, если только право имеете!
— На что право? — спокойно спросил Белоненко.
— В кондей сажать, — грубо ответила она.
— А почему ты решила, что мы не имеем права посадить в изолятор того, кто не подчиняется правилам внутреннего распорядка?
— Кого хотите сажайте, а нас — не имеете права. Мы — малолетки.
— Тебе косить приходилось? — спросил Белоненко.
— Я еще вас научу… — буркнула девушка.
— А картошку окучивать? А коров доить? Поросенка дома держали?
Девушка отвернулась.
— Ну, так для тебя варежки вязать — пустячное дело, — сказал Белоненко. — А не будешь работать — посажу. У нас в помещении изолятора сухо, тепло и светло. Только, конечно, на окнах решетка, а на двери — замок. Ну и пайка соответствующая. У тебя какой срок?
— Я этот срок и на нарах отбуду, — не поворачивая головы, ответила она.
— Ну а все же?
— Год припаяли. Как-нибудь отлежусь на боку…
— Целый год — на нарах? — капитан удивленно поднял брови. — Неужели выдержишь? Круглые сутки будешь лежать и смотреть в потолок?
— А что? — Девушка подняла на него угрюмые глаза. — Вот и выдержу. А кормить обязаны, — упрямо добавила она.
— Отказчики от работы у нас получают кипяток и триста граммов хлеба. Да и это следует убавить. Ленинградцы и этого не имеют. — Брови Белоненко слились в сплошную черту, и в голосе его уже не было ни мягкости, ни улыбки. — Что же касается «обязаны», то тебе государство ничем не обязано, а ты у него кругом в долгу.
— Сонька, сдавайся! — негромко, но раздельно произнесла девушка, стоявшая в последнем ряду. — Твоя карта бита.
Все, и в том числе капитан, взглянули на девушку. Черный вязаный платок был накинут на голову, и из-под платка на лоб, на плечи падали и струились волосы необычайного, почти серебряного цвета. Девушка заметила общее внимание, скользнула равнодушным взглядом по лицу Белоненко, пожала плечами и высокомерно подняла свою красивую головку. Легкие тени лежали у нее под глазами, отчего они казались густо-синими, почти черными. На ней была изрядно помятая синяя в складку юбка и ярко-красная вязаная кофточка с глухим воротом. Ничего, кроме отчужденности, нельзя было заметить на ее тонком личике. Казалось, она не замечает ни высокой ограды с проволокой, ни вышки со стрелком, ни толпящихся в десяти шагах заключенных женщин. Она равнодушно отвела глаза от Белоненко, и вдруг взгляд ее встретился с пристальным, упорным взглядом Маши Добрыниной.