За кулисами

Лётная Марина

Окно было заколочено, но уличный вечерний свет просачивался сквозь прибитые балки и разодранную пыльную ткань, а коридорное жёлтое освещение заглядывало из-за проёма. Поломанный ненужный реквизит горами покоился на полу, полках и подоконнике. Я захлопнул за собой дверь коморки, воссоздавая приятную темноту, и закурил припрятанную до лучших времён последнюю сигарету, ёжась от проникающих через щели осеннего ветра и сырости. Горечь табака спасительно наполнила рот и лёгкие, освобождая голову от излишней гнетущей тяжести.

Разве можно так бесцеремонно врываться в чувства человека? Кого из нас двоих ещё нужно считать более наглым…

Вскипающее

дрожью непрошенное тепло бесцеремонно расходилось по телу. У меня загорелись грудь, щёки, лоб - наверное, я простыл на холоде без куртки, когда выбегал на перекур. Интересно, стала бы девушка говорить такие вещи мужчине, что был ей безразличен… Конечно, я был ей не безразличен. Разве отвечала бы тогда лапуля вниманием на мои взгляды на мастер-классах, пыталась бы упорно доказать, что у меня нет шансов на близость, продолжая общение, и заводила бы предупредительные разговоры? Я был интересен, я был важен ей. Сквозь нехотя растворяющийся в воздухе бледный и скудный дым, оседающий глубоко в лёгких, я самодовольно ехидно улыбнулся. И Мишель попала в ту же копилочку. Только было в этом что-то печально нежное и важное.

Сигарета таяла на глазах. Смакуя последние, почти что безвкусные от исступления тяжки, я принялся пробуждать в памяти её взволнованное очертание лица под моим первым наблюдательным взглядом: как танцовщица пыталась делать вид, что не замечает подчёркнуто настойчивого внимания, как всё-таки заинтересованно рассматривала глаза и искала меня в толпе. Разве это не верх наслаждения - быть источником женского беспокойства и неутолимым пристрастием? Именно её. Меня лихорадочно волновало, как далеко собирается зайти Мишель в наших деловых отношениях, и как скоро сломается под моим напором и своим же самообманом. Затушенный бычок отправился за разбитое окно, а я пару раз тяжело вздохнул от тянущей усталости, наслаждаясь запахом табака. На экране мобильника светились крупные цифры - половина девятого вечера. Может, просто пришло время узнать друг друга поближе…

Когда я вернулся в зал, Мишель нигде не было. Ещё бы, я сделал от неё ноги, вместо того, чтобы удачно воспользоваться положением. Её вещи прежде были разложены в первом ряду, крутка аккуратно повешена на спинку бархатного сидения, а сейчас они исчезли. Гудящая тишина на сцене и блёклые лучи света усыпляли меня после тяжёлого рабочего дня: я ощутил себя каким-то неприлично маленьким в холодном концертном зале, словно бесконечно падающим вниз под безграничным куполом из металлического каркаса.

– Лапуля?
– Скромно озвученное прозвище эхом разошлось во все возможные закоулки, но вид на недвижимые складки бархатных тканей и рябящие в глазах алые кресла оставался неизменным.

– Когда ты так называешь меня, хочется тебе вмазать, - тело непроизвольно вздрогнуло: девушка оказалась позади, оценивающе сложив руки на груди и рассматривая мою мимолётную растерянность под лупой из недовольства. Конечно, как я мог подумать, что Мишель ушла с репетиции… - Но по какой-то причине мне это нравится.

Даже так. Неужели теперь мы не скрываем свои намерения?

– Это такая ролевая игра? Лапуля и боксёрская груша?
– Танцовщица скептически хмыкнула в ответ на беззлобные комментарии и направилась ближе в мою сторону. Её личные вещи и стянутая на пол куртка остались за кулисами.
– Возбуждаешься, когда бьёшь людей?
– Мишель выглядела довольно равнодушной к моим высказываниям, как бы я не хотел вывести её на стыдливое

удивление, и, когда подошла совсем близко, выжидающе протянула руки мне навстречу.

От неё веяло усталостью, промозглым вечерним холодом и сырым землистым запахом дождя вперемешку со сладостью женского шампуня на влажных волосах. Похоже, она выходила на улицу.

– Перерыв слишком долгий. Продолжим репетицию?
– Несносно правильная лапуля. Подумать только, как въелось ей в голову задание Макарти, что она и меня с ним преследует. Но её наставления действовали на меня, как укрощающая дудка на ядовитую змею, поэтому я молчаливо принял её ладони в свои, где-то на подсознании подметив, что танец в любом случае будет лучше разговора с ней, от которого у меня пропадал пульс.

Очнувшись от пленительного прикосновения её приятной прохладной кожи рук, я собственнически ухватил девушку за талию, решительно притягивая и ощущая всем телом, как стушевалась Мишель, как попыталась сжаться в пространстве, чтобы избежать моего тепла. И только её шумное ускорившееся дыхание сдало её с потрохами: мы приобнялись в непростительно близких сантиметрах друг от друга.

– Интересно, ты целуешься также хорошо, как и танцуешь?
– Её сердце остервенело и жалобно билось в груди, прижатой к моей. От такой реакции на тесные объятия с Мишель я весь воспылал возбуждением, ощущая, как в паху мучительно твердеет и пульсирует.

– Ты уверен, что это было в нашей хореографии?
– Теперь я чувствовал, как исступлённый взгляд серых металлических глаз буйствовал, пытаясь остановиться на чём-то одном, а когда сталкивался с моим лицом, отчаянно мельтешил по губам. Она не справлялась со здравомыслием, с ужасом и нетерпением замерев перед моими дальнейшими действиями, и это вскружило мне голову.

Не без злорадного удовольствия я закрыл глаза, мягко находя губами её шёлковую кожу. Мой полураскрытый рот принялся хаотично ласкать её скулы, линию подбородка, нарочито сталкиваясь с уголками губ. Я дразняще уцепился за них мелкими поцелуями, облизал контур, чуть проскальзывая в её горячий рот, увлекаясь разрастающимся влечением и наслаждаясь неловкостью, томительными раздумьями Мишель. Танцовщица стояла не шелохнувшись, цепенея от каждого слабого проникновения влажным языком в её маленький, сахарный, словно янтарный мёд, ротик. С жадным вожделенным голодом я оглаживал его губами и кончиком языка в ожидании победы возбуждения над рассудком танцовщицы.

– А как же репетиция?
– Словно выйдя из транса, девушка неразборчиво залепетала мне в губы вперемешку с сиплыми тяжелыми вздохами. Когда я понял, что она снова напоминала нам об обязанностях, заливисто расхохотался.

– Тесное общение поспособствует нам лучше сыграть в постановке.

Последний глупый аргумент пошёл на избавление Мишель от мук выбора. Наши влажные языки бесстыдно и горячо слились в поцелуе, пока я потянул танцовщицу за собой на жёсткий холодный пол. Невозможно было думать о чём-то кроме того, насколько сильно я хотел в неё войти; в паху было тесно, я готов был взорваться. Мы осели вниз лицом к лицу, не прекращая сбивчиво блуждать во рту друг у друга. Тело недовольно заныло от соприкосновения с твёрдой пыльной поверхностью, но кожа тлела от раздирающей безрассудной страсти. Я посасывал её язык, губы, словно медовую карамель, тянул их к себе в рот и мягко играл, пока вдруг не распахнул глаза, столкнувшись с завороженными почерневшими возбуждением глазами танцовщицы.