За гранью
Шрифт:
– Ничего, Бертиль, найду.
Бертиль взглянул на свою руку и увидел, что она вся измазана кровью.
– До сих пор это у тебя не получалось… Разве что… – Он бросил на нее взгляд. – Разве что ты нашла другого.
Она снова закашлялась и потянулась к ночному столику за сигаретами.
– Кто он? Отвечай!
Она закурила сигарету и посмотрела на него. Размазанная тушь темными потеками покрывала ее щеки, придавая ей в сочетании с синяками на шее гротескный и жутковатый вид.
– Какое это имеет значение?
– Отвечай!
– Юхан, – сказала Лена, прислоняясь спиной к подушке. – Ну что? Доволен? – спросила она, выпуская в потолок струйку дыма.
Ничего не говоря, Бертиль тяжело поднялся на ноги, пошел в туалет и запер
Эрик смотрел в щелку на маму. Никогда еще она не казалась такой чужой, как сейчас, когда с сигаретой во рту, сидя на кровати, она смотрела невидящим взглядом куда-то в потолок. Эрику хотелось кинуться к ней и зарыться лицом в ее ночную рубашку.
Вместо этого он резко повернулся и удалился в другой конец коридора.
Эрик включил свет в подвале. На рабочем столе стоял закрепленный манекен. На лосиную морду уже была натянута шкура, оставалось сделать совсем немного. Огромный лось словно ожил и величественно оглядывал большими карими глазами подвальное помещение. Это была самая сложная работа из всех, которые они выполнили вместе. Отец сказал, что для Эрика это экзамен на звание подмастерья. Сейчас Эрику казалось, что лось над ним смеется. Поискав на рабочем столе, Эрик взял скальпель и занес руку. Крепко стиснув рукоятку, он изо всех сил ткнул лезвием в лося. Скальпель прорезал шкуру и проник глубоко внутрь чучела. Эрик вытащил нож и ударил снова. Каждый новый взмах все быстрей и быстрей следовал за предыдущим. Эрик запыхался, пот стекал у него по лбу. Наконец лезвие застряло в шкуре и обломилось. Эрик попробовал выковырять его пальцами, но лезвие вошло в чучело слишком глубоко, и вынуть его не получилось. Вооружившись рукояткой, Эрик нацелился на глаз животного. Глаз был крепко приклеен эпоксидным клеем и сначала не отковыривался, наконец Эрику удалось его отодрать, и большой глаз громко звякнул, упав на пол. Эрик бросил нож и полюбовался на результат своей разрушительной работы. Зверь был обезображен так, словно его прошило автоматной очередью. Эрик посмотрел на стол, где стоял ящик с инструментами. Из него торчал большой шприц, наполненный ядом. Эрик хотел было применить это орудие против лося, но не придумал как. К тому же Эрик смертельно устал. Он засунул шприц себе в карман и пошел назад в свою комнату.
22
В центральном полицейском участке с утра, как всегда, был час пик. Часть задержанных за ночь нарушителей нужно было забрать из находящихся в подвале камер вр'eменного содержания, посадить в патрульные машины и доставить в суд. Томасу встретились два полицейских в форме, которым досталась трудная работа сопровождать нескольких беспокойных парней в рабочих комбинезонах. Молодые люди были под мухой и, несмотря на наручники, оказывали сильное сопротивление.
– Может, подсобить? – спросил Томас полицейских.
Первый из них подозрительно оглядел Томаса, и тот достал из кармана полицейское удостоверение. Запыхавшийся коллега отрицательно помотал головой.
– Ничего, сами управимся, – сказал он и, дернув за наручники, поднял вверх скованные за спиной руки арестанта, заставив того согнуться. Этот прием он сопроводил таким словесным воздействием, что оба задержанных присмирели и спокойно проследовали к выходу.
Закрыв книжечку и убрав ее обратно в карман, Томас пошел дальше по длинному коридору, ведущему к следственному отделу. Перед тем как идти в участок он кое-как помылся над раковиной в камбузе «Бьянки» и переоделся, выбрав ветровку почище и темно-синие брюки чинос. Он хотел еще и побриться, но одноразовые бритвы кончились, а поскольку электричества опять не было, то электробритвой воспользоваться не удалось. Взгляд, который бросил на него дежурный у входа, ясно показал Томасу, что его попытка придать себе приличный вид удалась лишь отчасти. Хорошо хоть впустили!
– Раунсхольт? – услышал он голос у себя за спиной.
Томас
Навстречу шел инспектор Клаус Браск, сорокапятилетний, уже обрюзгший мужчина с усами, гораздо более густыми, чем зачесанные поперек темени волосы. Лицо у Браска было потное, рукава форменной рубашки закатаны. Под мышкой он держал несколько папок с делами.
– Я думал, ты еще в отпуске.
– Так и есть.
– Как ты? – спросил Браск, окинув Томаса быстрым взглядом.
– Ничего.
– Замечательно, – ответил Браск не слишком убежденным тоном. – Еще посещаешь Биспебьерг? [22]
22
Район Копенгагена, в котором находится больница.
Томас мысленно улыбнулся над брошенным Браском замечанием. Говоря «Биспебьерг», Браск подразумевал отделение психотерапии, куда Томас был направлен, когда ему давали больничный, но куда он так ни разу и не зашел.
– Да-да. Каждый вторник. Они очень мне помогли, – соврал он.
– Это хорошо. Ведь их слово будет решающим в вопросе о том, когда ты сможешь вернуться на службу, – сказал Браск и, опустив глаза, прибавил: – Если ты сможешь. Скажи, а ты сдал дежурному свое полицейское удостоверение?
– Ну конечно, – снова соврал Томас и улыбнулся.
Но Браск не улыбнулся в ответ. Браск придвинулся к нему и, приглушив голос, сообщил:
– Между прочим, генеральный прокурор не стал возбуждать дело в отношении тебя.
– Я не знал, что меня в чем-то обвиняют.
– Я же тебе о том и говорю, что дело не возбуждается. – Браск посмотрел на Томаса как на слабоумного.
Томас недоуменно пожал плечами:
– Извини, но я что-то не припоминаю. В чем меня могли обвинить?
– Неужели ты и правда не помнишь?
– Правда не помню.
Браск переложил папки, поменяв руку, и глубоко вздохнул.
– У нас обычно не практикуется такой метод допроса, при котором в рот подозреваемому засовывают служебный пистолет, – сказал он.
Томас изумленно смотрел на Браска:
– Этот эпизод… Я что-то не припоминаю такого эпизода.
– В таком случае, полагаю, биспебьергским специалистам еще есть над чем поработать.
Томас кивнул:
– Как насчет Евиного дела? Есть какие-нибудь новости?
Браск отвел глаза:
– Сам знаешь. Что тут спрашивать!
– Никакого движения?
– Не стану тебя обманывать, – начал Браск. Немного помолчав, он продолжил: – Если не объявится какой-нибудь свидетель или не всплывет что-нибудь из украденных у вас вещей, мы вряд ли продвинемся. – И, похлопав Томаса по плечу, закончил: – Скорейшего выздоровления, Раунсхольт. От души желаю тебе поправиться.
– Спасибо…
У Томаса чуть было не вырвалось: «И тебе того же», но он вовремя спохватился. Поговорив с Браском, он продолжил путь в следственный отдел. Упомянутый допрос, в котором, судя по услышанному, участвовал его служебный пистолет, понемногу всплывал перед ним из тумана забвения. Это случилось незадолго до того, как его отправили в отпуск. Тогда они с Миккелем остановили ехавшую по шоссе в направлении бухты Кёге товарную фуру с двумя поляками и обнаружили, что она вся набита краденым товаром, начиная от газонокосилок, детских велосипедов и игрушек до компьютеров и ювелирных украшений. Он перерыл всю эту кучу. Теперь он все вспомнил. Он вывалил все на дополнительную дорожную полосу. Он был тогда в отчаянии. Это произошло в тот самый день, когда расследование по делу об убийстве Евы окончательно зашло в тупик. Среди воровского товара он пытался отыскать что-то из их с Евой вещей, но их там, конечно же, не оказалось. Он хорошо помнил, что накинулся на одного из поляков, но только не эпизод с пистолетом. Он добивался от поляка признания во взломе, признания в убийстве Евы. Это был приступ безумия. Он это понял еще тогда. Поляки вообще не были в Кристиансхавне.