За Дунаем

Цаголов Василий Македонович

— Бог тебе судья! Иди... Ох! Разорили меня!

На выходе стоял Бабу и всматривался каждому в лицо. Прежде чем выпустить кого-нибудь, спрашивал:

— Кто затеял драку?

Все показывали на щуплого казака с лычками урядника и двух всадников из Терско-Горского конно-иррегулярного полка. Наконец в подвале остались одни провинившиеся. Есаул, схватив за шиворот урядника, тряхнул его так, что у того лязгнули зубы:

— Пьяная свинья! Опозорил все воинство! Перед кем?

Доставив задержанных в штаб полка, есаул

учинил им настоящий допрос с оплеухами, против которых никто не возражал, лишь бы отпустили.

Оказалось, что урядник до того, как заявиться в харчевню, успел побывать в кабачке. Выпил там изрядно и то ли потерял, то ли у него там украли два рубля. Как бы то ни было, а обнаружив пропажу, урядник с горя забрел в харчевню и после - стакана водки стал похваляться, что у него много денег. Тогда два всадника подсели к нему и стали вымаливать у него взаймы три рубля, которые они задолжали хозяину трактира за вино и закуску. Урядник засмеялся, потом неожиданно умолк и, выпучив глаза, ударил кулаком по столу:

— Ду-рааки!

И тут началась потасовка..

Обо всем этом дежурный написал в рапорте начальнику дивизиона, а арестованных приказал взять под стражу.

Бабу было неприятно, что арестованные оказались ингушами и чуть ли не соседями.

— Мне стыдно за вас,— сказал он землякам.

— Послушай, отпусти нас,— умоляли они Бабу.— Ей-богу, мы тебе подарим ружье. Ингуш не обманет.

Оскорбленный предложением, Бабу даже опешил:

— Мне? Ружье?!

— Мало? А коня хочешь?

— Вы разве мужчины? Наденьте вместо шапок платки! — все больше распалялся Бабу и повернулся к ним спиной.

— Извини, земляк, обидели. А тебе не стыдно держать нас под арестом? Кто знает, может, наш отец был в доме твоего отца гостем...

И тут случилось неожиданное: Бабу открыл дверь и крикнул:

— Уходите...

Но теперь ингуши, поговорив между собой, ответили, что они не уйдут, если их даже поведут на виселицу, потому что, как и Бабу, они тоже родились на Кавказе.

Не выдержал Бабу, махнул рукой и пошел в дежурку.

4

Пока в пересыльной тюрьме шла перекличка, разноликая толпа настороженно замерла в тревожном молчании. Но стоило жандармским унтерам сложить длинные листы с замусоленными краями, как поднялся гомон. Тюремный двор стал походить на встревоженный улей. Арестанты сорвались с мест и забегали взад-вперед по просторному двору, в котором вдруг стало тесно.

Одни сновали в поисках земляков, другим непременно надо было узнать такое, от чего, как им казалось, зависела их судьба, а то хотелось просто поговорить и отвести душу, истосковавшуюся по новому человеку.

В этой пестрой толпе Царай и Знаур выделялись своей необычной для тех краев одеждой. Обращали внимание на их черкески и папахи, а потом уж приглядывались к лицу и качали головами, приговаривая: «Вроде бы похожи

на турков». Друзья держались особняком и никогда не разлучались.

— Почему они бегают, как жеребята? — удивился Царай.— Не смог бы я жить среди них.

— Все кричат, и никто не слушает,— пожал плечами Знаур.— Эх, кто знает, что будет с нами теперь?

Он сунул руки в потрепанные рукава черкески и присел на корточки, рядом устроился Царай и тоже на корточках. Ему утром сняли наручники, и он беспрестанно гладил запястья.

Внимание Царая привлек забор из целых сосен, приткнутых одна к другой хлыстами вверх, казалось, они подпирают небо.

— Если бы мне сейчас сказали: «Перепрыгнешь через забор — можешь уходить домой», то...— Цараю показалось, что забор стал выше,—;.. перепрыгнул бы!

— А ты знаешь, в какой стороне наш аул? — спросил Знаур, но, не дождавшись ответа, проговорил с горечью.— Лучше думай о жизни...

— Двадцать лет,—свистнул Царай.—Нет, Знаур, я не буду ждать, пока у меня поседеет голова. Убегу! Запомни мое слово.

— Да разве отсюда можно убежать? Здесь же край света! — Знаур сверкнул глазами на друга, словно тот виноват в чем-то.— Погибнешь в дороге. А мне хочется жить ради сына.

— А я убегу,— совершенно спокойно ответил Царай.

— Куда? Тебя тут же поймают и убьют... Я спрашиваю тебя: куда ты пойдешь пешком?

— Или я убегу, или...— Царай накручивал на палец ус, а сам смотрел на забор, будто примерялся к нему.

— Не мучайся, смирись, и время пройдет быстрее...

— Нет,— глухо проговорил Царай, и Знаур сокрушенно покачал головой.

«Надо сдерживать его, а то наделает бед... Он очень похож на Бабу. Эх, был бы дома Бабу, может, и не случилось бы такое несчастье со мной,— Знаур положил подбородок на колено.— У нас уже пшеницу убирают... Здесь и земля другая, совсем не похожа на нашу». Знаур провел пальцем по земле, потом набрал щепотку земли, хотел понюхать, но передумал и высыпал.

По двору шел пьяный арестант. Он был раздет догола, если не считать мешковины, которая висела на нем, как на бабе широкая юбка, с той только разницей, что мешковина прикрывала его от пояса до колен. Он горланил песню и размахивал руками. Очевидно, он таким образом сохранял равновесие, а то бы упал, не сделав и одного шага.

— Пропил все с себя,— брезгливо поморщился Царай.

— Он умрет дорогой, ночью стало холодно.

— Не бойся, мы будем хоронить его в тот день, когда он не выпьет водки,— грустно улыбнулся Царай.

— А на что он выпьет? Фунт хлеба стоит 14 копеек, а нам дают по 10 копеек.

— Они хотят, чтобы мы погибли дорогой.

— Нет, мы не умрем! Нам надо вернуться домой, и мы вернемся.

— Эх, Знаур, ты слышал, что говорил этот русский?

Он уже второй раз идет в Сибирь... Полгода мы будем в пути... Полгода!