Z — значит Зельда

Фаулер Тереза Энн

— Завтра будет три недели.

— Три недели! Как же ему вздумалось тащить вас в этот притон в разгар медового месяца? — Он взял меня под руку. — Прошу простить меня, дорогуша. Позвольте предложить вам коктейль, чтобы сгладить чудовищное разочарование.

Уходя с Джорджем, я мельком взглянула на Скотта. Он казался удивленным, но и довольным. Я подернула плечом. «Кто бы мог подумать?» И помахала ему кончиками пальцев: «Увидимся!»

— Ах, Зельда, Зельда, — говорил между тем Джордж, смешивая мне рики с джином. — Какое необычное имя для девушки, подобной сладким сливкам на рассвете. Вы не из этих

краев.

— Нет, — откликнулась я, окидывая гостей оценивающим взглядом.

Мы со Скоттом, похоже, были самыми юными на этой вечеринке и едва ли не единственными, кто не оделся во все черное. Мое креп-жоржетовое платье цвета слоновой кости заметно контрастировало со здешними нарядами, и меня это радовало.

— Я родилась в Алабаме, так что меня, можно сказать, пересадили в незнакомую почву. Но полагаю, мне доставит удовольствие пустить здесь корни.

— Значит вам нравится на Манхэттене?

— Это игровая площадка для взрослых, верно?

— В наши дни. До войны, а на самом деле до принятия Восемнадцатой поправки, большая часть игр велась на Бродвее. В верхних кварталах обитали представители голубых кровей — эти мужчины и женщины выгуливали крошечных собачек, кутались в меха и манерно морщили нос от одной только мысли, что взрослые могут… скажем так, пускаться в загул.

— Я немного бывала в элитных кварталах. Но я видела Гринвич и Бродвей уже несколько раз…

— Читал об этом. Пишут, ваш муж не может удержать на себе рубашку, а вы наслаждаетесь водными процедурами на Юнион-сквер…

— Ох уж эти газетчики, ничего от них не скроется, да? — рассмеялась я. — Они написали и о том, как Скотт плескался в фонтане «Плазы» пару ночей назад.

— Ваша пара очень приметна. Уверен, они поручили своему сотруднику неотступно следовать за вами. Не сомневаюсь, кто-то из сегодняшних приглашенных завтра раззвонит об этом вечере во все газеты.

— Тогда, думаю, нельзя лишать их достойного материала.

Приступим? — Джордж протянул мне руку и жестом пригласил в центр зала.

Вечер превратился в калейдоскоп лиц, смеха, флирта, танцев и выпивки. Я отставляла бокал только ради того, чтобы в объятиях какого-нибудь мужчины отдаться ритмам нового джаза Бена Селвина или оркестра Хикмэна, звуки которого лились из самого большого патефона, какой мне только доводилось видеть. Он был без раструба и упрятан в изящный, расписанный вручную шкафчик. Джордж Джин Натан серьезно подходил ко всем своим увлечениям — это было ясно.

Я едва видела Скотта. Только в конце вечера он подошел, прерывая мою беседу с двумя театральными актрисами, которых беспокоили преимущественно холодные сливки и вши. Он взял меня за руку и повел знакомиться с «величайшим литературным умом страны».

— Даже более великим, чем мои собеседницы? — спросила я, следуя за ним в другой конец зала. — Не уверена, что это возможно.

— Та, что была слева от тебя, получает три сотни в неделю.

— Долларов?!

— Да. И любовных записок, думаю, не меньше.

— Постой. — Я сделала вид, будто собираюсь повернуть обратно. — Мне нужно спросить марку ее холодных сливок.

Величайший литературный ум оказался мужчиной с угрюмым круглым лицом, обрамленным аккуратно расчесанными темными волосами, будто по линейке разделенными на пробор.

«У

него просто белоснежная кожа головы!» — подумала я, радостно разглядывая знаменитость сквозь дымку алкогольного дурмана.

Вероятно, он ровесник Джорджа, но не мог похвастаться его joie de vivre [4] . Спокойно сидел в кресле в самом удаленном от патефона углу, и к тому времени, когда у большинства мужчин уже были растрепаны волосы, расстегнуты пиджаки и ослаблены галстуки, он, вероятно, по-прежнему выглядел точно так же, как перед выходом из дома, когда бросал последний взгляд в зеркало. У него был серьезный взгляд и ни тени улыбки на лице. Я задумалась, знавал ли он женщину, хотя бы раз в жизни.

4

Радость жизни, жизнерадостность (фр.).

— Зельда, это мистер Генри Менкен. Он, как и мистер Натан, выпускающий редактор «Сливок общества».

Я присела на подлокотник его кресла.

— Спасибо, что так лестно отзываетесь о рассказах Скотта. Он страшно талантлив, правда? Замечательно, что его наконец-то заметили и воздают по заслугам за труды. За творчество нужно получать и признание, и деньги, не находите? Иначе как Скотт сможет позволить себе покупать платья вроде того, что сейчас на мне?

— Не стану спорить, — усмехнулся Менкен. — Проблема в том, что для творческих людей вкусы и деньги толпы зачастую становятся мерилом качества.

— Но чьи же вкусы тогда имеют значение? — спросила я.

Скотт приобнял меня за плечи.

— Интеллектуалов. Тех, кто понимает искусство — его историю, его значимость для человечества.

— А под человечеством вы тоже подразумеваете интеллектуалов, — кивнула я.

Скотт сильнее сжал мои плечи.

Менкен кивнул.

— Я понимаю, что кажусь снобом. Дурная привычка. У меня-то даже нет образования, в отличие от этого парня, — он кивнул на Скотта.

— Принстон дал мне не так уж много…

— Разве что материал для романа и путь к славе, — парировал Менкен.

— Произведение может быть популярным и при этом хорошим. Книга Скотта — тому подтверждение, — горячо заметила я.

— Сколько вам лет? — спросил Менкен.

— Почти двадцать.

— Давайте продолжим этот спор, когда вам исполнится тридцать.

Скотт стиснул мое плечо и практически силой поставил на ноги.

— Мистер Натан сегодня балует нас отличным джином, а? Пойдем, дорогуша, потанцуешь с мужем.

— Что ты думаешь о Менкене? — спросил Скотт утром. Или, возможно, днем — так сразу и не скажешь.

Я встала и побрела в ванную. Во рту и в глазах было сухо. В голову пробиралась тупая ноющая боль.

— По мне, так он немного пугает, — откликнулась я из туалета. — Джордж мне понравился гораздо больше.

— А ты понравилась Джорджу. Ты всем нравишься, — вздохнул Скотт. — Принеси мне аспирин, ладно?

— Пока я нравлюсь тебе, остальные меня не волнуют.

Когда я вернулась, Скотт сидел на кровати с сигаретой в одной руке и карандашом в другой. На коленях у него лежал раскрытый блокнот.