Югана
Шрифт:
– Вот это да! – удивленно произнес Григорий Тарханов, когда Перун Владимирович, оборвав чтение летописи, хитровато посмотрел на следователя. – Вот это были геологи-рудознатцы!
– Не только рудознатцы и землепроходцы, но и великие металлурги, самобытные «химики», владеющие секретами выплавки и очистки драгоценных металлов от различных побочных примесей!
– Перун Владимирович, а было ли какое мнение о «даниловском серебре» ученых-металлургов того далекого времени?
– Да, Гриша, было. Инженер Иностранцев, большой специалист по драгоценным металлам, выступал в печати со своими предположениями.
– Вот и придется мне думать и гадать… – сказал Григорий. – Теперь сомневаться не приходится, что опальные знатоки серебряных руд, скитники и селяне все «с чадами и домочадцами», ушли в неведомые и тайные леса на Вас-Юган, в районе Чижапки они устроили новый скит Экыльчакский, у Мирного озера. Можно предположить, что серебро и золото с помощью кочевых оленных тунгусов доставлялось им с Южного Урала или Алтая.
– Теперь я уже бессилен, Гриша, сказать тебе что-то новое и определенное. Но есть один человек, который знает очень и очень многое о старообрядцах-раскольниках Экыльчакского Юрта…
– Парусный цыган Федор Романович?
– Да, он.
Следователь подошел к окну, закурил сигарету. Он думал о том, где и когда ему удобнее встретиться с парусным цыганом.
Случилась беда у Агаши на второй день после того, как она принесла из магазина шоколад и тюк прессованного изюма. С детства любила Агаша изюм, но ведь даром его в магазинах не давали. В Медвежьем Мысе она покупала изюм от случая к случаю, как великое лакомство, и ела вместо конфет сухомяткой. В кипятке, компоте изюм теряет свой вкус, аромат. И вот нынче ела Агаша этот прессованный изюм в охотку весь день, горсточку за горсточкой. Вечером началось неладное: живот у Агаши вздуло и дышать совсем тяжело стало.
Муна, соседка, пришла взглянуть на беду. Подняла кофточку у Агаши, по животу пальцем пощелкала, как по бубну.
В больнице спасал жизнь Агаше доктор, тот самый лысый, который подсказал ей в магазине, что у них, в Кайтёсе, все берется бесплатно, артельная «мангазея». Как и положено в таких случаях, осмотрел больную, лежащую на кушетке, живот пощупал. А живот ужас как разбарабанило, и тугой он, что тебе кирпичами набит. Агаша вся посинела, будто смерть уже начала «целовать» ее. Прибежала медсестра. Быстро устроила промывание, рвоту. И как уж ее, бедную, несло. Вот и хватанула Агаша сладкого до слез.
Отлеживалась Агаша в постели трое суток. Соблюдала диету. Когда вернулась к ней бодрость духа и здоровье в тело вошло, направилась Агаша в гости к Муне. Ей давненько хотелось побывать у Муны, но все как-то заделья не было. Да и скромность надо было блюсти, не зная хорошо кайтёсовских обычаев. А тут сегодня сам предлог подвернулся на ум: ведь в Кайтёсе есть хорошая столовая, не хуже ресторана городского, а почему-то не работает давненько уже. Узнать про это надо. Ведь Агаша курс омоложения проходит – по домашности работать вредно. У плиты от жара обязательно на лице морщины появятся, а кожа на руках от чистки картошки, мытья посуды дряблой становится. Да и от скуки хоть руки
Селение опустело нынче вовсе, только малые ребятишки по улицам шныряют, а все старики да старухи и молодежь подались каждый на свою заимку-пасеку. А кое-кто и рыбалкой занимается.
Без этих разных пересудов у Агаши даже пищеварение тормозится, и чувствует она себя без «духовной» пищи так же пусто и голодно, как в войну на хлебной карточке.
А у Муны сегодня весело и смеху много. Хотя стена и капитальная, но можно подслушать, приставить алюминиевую кружку, прижаться к донышку ухом.
– Проходи, Агаша, – пригласила Муна. – Чай пить станем. Вот у меня теперь живет Ева.
Агаша посмотрела на стол. Действительно, сидят пьют голимый чай. Значит, не зря, подумала она, идет слух, что люди в Кайтёсе живут все непьющие, некурящие. Живут-поживают как староверы-кержаки. Папиросы, махорка и водка с разными винами у них имеются, а продается все это в аптеке и по рецепту доктора. Разговаривала Агаша с хантом старичком Тунгиром, курящим человеком. Он и поведал ей, что покуривают старики, а молодые, кто живет в Кайтёсе, вовсе некурящие и непьющие – не в обычае у молодых перунцев разным зельем себя отравлять.
А теперь даже смешно подумать Агаше, как это кайтёсовские жители приглашают к себе гостей, как справляют праздники без браги и самогонки. Нет, не люди живут в Кайтёсе, а самодуры-трезвенники. Такой она сделала вывод.
Пододвинула Агаша чашку с чаем, понюхала. Вкусно пахнет заваренным брусничником, мятой и душицей-таволгой. «Таежный дух с водичкой кипяченой глотают», – подумала Агаша. И начала расспрашивать о том, как ее соседушка поживает, какие новости, кроме тех, о которых уже известно Агаше благодаря «подслушивающему устройству».
– Мунушка, подруженька ты моя дорогая, не могу я понять, бестолковая баба, как тут у вас Перун Владимирович омолаживает нашу сестру горемычную. – Хотелось Агаше незаметно разузнать о том, много ли омоложенных старух уехало из Кайтёса, можно ли женщине после омоложения выходить замуж и рожать детей. Считает Агаша себя грамотной женщиной, кончила три ступени деревенской школы. Рассуждает с Муной обо всем по-ученому.
– Молодить старых людей? Агаша желает быть девушкой? – спросила Муна и удивленно пожала плечами. – Разве Агашу можно сделать маленькой и положить обратно в материнский живот, потом снова родить? Такое Перун Владимирович делать не умеет.
Такое даже не по силам великому богу Солнца и богу Весны…
Упало сердце Агаши и застучало, будто брошено оно было с горы крутой по кочкам, перекатам. «Все вранье! Ах ты Перун, седой бабник! Чтоб тебя самого черти омолаживали на том свете в кипящем котле со смолой».
– Муна, дорогулечка, золотая ты моя душенька, так это что же получается? Я зазря в Кайтёс ехала, убытки, растраты несла большие – торговлю прибыльную на базаре кинула. И выходит теперь, что все мое желание улетело кобыле под хвост! – злым языком выговаривала Агаша, словно перед ней сидел сам Перун Заболотников.