Югана
Шрифт:
В первые годы Советской власти отец Муны прикочевал в Кайтёс и остановился здесь на постоянное местожительство. Отсюда Муна проводила на фронт мужа и четверых сыновей, никто из них не вернулся.
– Сколько тебе лет, Муна? – робко спросила Агаша, когда открыла калитку и вошла в больничную ограду.
– Семьдесят два нынче было, – спокойно ответила Муна.
И Агаша мысленно ахнула: «А ведь на вид ей чуть больше пятидесяти. Конечно, какого черта им тут в глуши делать, знай себе омолаживайся в любое время, Перун ихний всегда под рукой, и больница рядом. А нашей сестре райцентровской, мыкайся-перемыкайся, пока не пронюхаешь про этот потайной Кайтёс».
В уютной больничной приемной была тишина.
Муна взяла с тумбочки колокольчик и помахала им. Звон бронзы с серебром был голосом веселой, зовущей птицы. В приемную вошла моложавая женщина средних лет в белом халате, собой миловидная, красивая. Это была врач Русина Перуновна…
Когда Агаша возвращалась к себе домой, шла береговой тропинкой среди цветущей черемухи, ее охватило чувство радости, благоговения перед природой: она почувствовала в себе омоложенную душу.
Весной ночи на юганской земле и Обском Севере коротки: вздремнет живой мир тайги на два-три часа под сизым одеялом ночи – и вот уже пришла новая заря, примчалась румяной молодушкой и сияет радостью на востоке. И что в такой час творится по берегам рек, озер таежных да на беломшаных болотах! И где тут только взять слова, чтобы обо всем поведать. Приходилось ли кому слушать под «музыку» зари лебединую песню? Да видел ли кто, как эти птицы целуются? Конечно, все это видено и слышано не одним человеком. А уж селезень, вечный любовник, как просвистит на бреющем полете резвыми крыльями, как рванется живой молнией над полузатопленными речными островками – и, выкупавшись в алых лучах зари, идет к земле, к зовущему голосу любимой. Рождается новый весенний день в любви, и все живое в любовном порыве отливает новое семя, новое продолжение жизни.
От чувства этой радости жизни природы, от людской теплоты, с которой была встречена Агаша в Кайтёсе, плавало ее сердце в нектаре грез. Душа Агаши как бы вдруг стала зрячей и необыкновенно человечной, после того что довелось ей увидеть, прочувствовать в кабинете у Русины.
Много в жизни Агаши было бессонных горьких ночей – смерть мужа, смерть детей, голод и холод в военные годы, разгрузка барж, заготовка дров в тайге для топок пароходов. Но не было в жизни Агаши такой бессонной ночи. Она и не знала, что от радости, счастья можно лишиться сна.
– Бог мой! – восклицала Агаша, всплескивая руками, будто крыльями на взлете.
Слушала Мариана свою мамусю, сидя на диване. Одета она была в простенькое ситцевое платьице в крупную горошину.
– Мамусенька, по порядочку все рассказывайте, – попросила девушка и, упершись в подбородок рукой, сидела как зайчик на вспуге.
– Русина, дочка Перуна Владимировича, повела меня к себе в кабинет. Усадила в кресло у столика и начала расспрашивать: где родилась, чем болела и когда, сколько лет прожили бабушка, дедушка, а также мать с отцом. Все как есть повыспросила. И ведь не записывала на бумаге. А включила кнопку, и за ее спиной в ящике машинка знай себе крутит мой голос на ленточку.
– Магнитофон это, мамуся, – подсказала Мариана.
– Верно, он самый, не спорю. Да только кайтёсовский магнитофон не из тех, на которые городские космачи от безделья похабщину иностранную собирают. Этот у них в дорогом дереве, да такой антиллегентный из себя. Вскоре пришли еще два ихних доктора. Потом-то я узнала, что все они большие профессора, как сам Перун Владимирович. Каждый из докторов меня перещупал, что тебе курицу на продаже. После этого на кушетку прилегла и только с боку на бок успевала перевертываться.
– Звать меня Екатериной Ивановной. Приглашаю вас на процедуры. – И берет она меня под ручку, как невесту, ведет куда-то и объясняет: – Работаю массажисткой. Буду у вас старческие морщины прогонять со всего тела. Курс «массирования» продлится все лето.
– Привела она меня в баню. Да это, скорее, и не баня, а королевская купальня. Куда ни повернешься, куда ни крутанешься – везде все в белом кафеле, а по нему картины писаны. Оказывается, наш улангаевский художник Андрей Шаманов вытворил это чудо дивное. Там тебе и сказочные девы-красавицы, и мужчины купаются с русалками в обнимку. В бане светло, тепло и воздух как в раю, ароматом цветочным пахнет. А на душе у меня сразу ангелы запели! У стен по порядочку несколько ванн стоит, и почему-то не белые они, а ярко-алой поливы. Средь бани бассейн, что озерко, вода в нем прозрачная и круто посоленная до зелени, морская вода там у них… Приступки к воде выстланы темно-голубым кафелем. Вот радость! Хочешь – хлюпайся в бассейне с морской водой, а не желаешь – укладывайся в ванную или отправляйся под душ.
Агаша от быстрого и восторженного пересказа чуть голос не сорвала, но прокашлялась и снова начала рассказывать да расписывать:
– Тут входит еще одна красавица. Разувает она меня и раздевает, как иву-дубодеренку от коры. И всю мою одежонку уложила в плетеную корзину. Ну, думаю, видать, на прожарку понесла, как в войну, бывало, а зачем? Я ведь не какая-то вшивая гостья наезжая, ветром прибитая. Потом-то я начала приглядываться: откуда воду налить и где бы тазик раздобыть, решила сначала помыться. А Катерина Ивановна остановила меня и пригласила лечь на широкую лавку, которая укрыта чистой, накрахмаленной простынкой. Легла я, под голову резиновую подушечку положила. И тут массажистка начала на моем теле морщины выправлять…
У Агаши во рту пересохло. Она поднялась с дивана, сходила на кухню, выпила стакан молока, А уж потом, вернувшись, снова уселась на диван и продолжала живописать о кайтёсовской больнице:
– Принесла Катерина Ивановна пахучую примочку. Не то духи, не то еще что. И будто утонула я в молоке из толченых лепестков розы, багульника, черемухи. Протерла она меня этим средством досуха. А после подошла благодетельница моя к ванной, нажала кнопку – и полилась из крана вместо воды…
– Молоко? – удивилась Мариана.
– Нет, настоящая пахучая молочная сыворотка. Развалилась я в ванне, утонула в теплой сыворотке молочной. Лежу. И вдруг начинаю чувствовать, как по всему телу красота пошла и морщины начали выправляться на животе, под пупочком… Катерина Ивановна спрашивает меня: «Вам лежать придется около двух часов. Любите ли вы музыку или песни какие? Я подберу для вас запись и включу автомат. Может быть, желаете послушать что-то из поэзии: стихи Пушкина…» Попросила я: мне бы, мол, старинные песни. А на душе у меня и без песен что тебе пушистая белочка хвостом водит. Даже самой хочется петь и плясать.