Язва
Шрифт:
— Несомненно, он убил ее тропом, — протявкал публичный обвинитель. Как жаль, что марсианские рыбы говорят. — Какое ужасное оружие — риторическая фигура, метафора, литота, и не будем также забывать об инверсии, которая обычно совсем не та, что на Шератане! Это ведь совсем не научненькие орудия, а ужасно садистские, так же, как и синтаксис и даже грамматика (см. Кодекс Глопы, Год I, Антигона). Тем более, что они все запрещены для употребления землянам, особенно литераторам и философам, которые являются…
Гриб наверху надулся. Его лицо-диск, обтянутое розоватой кожей с четырьмя щелями,
— Интердит. Ферботен. Нельзя.
— Слава Глопе! — воскликнула говорящая рыба, размахивая плавниками. — И подумать только, не будучи довольным тем, что совершил это трусливое нападение на ее личность, он не оставил в покое даже ее посмертную чувствительность! Он ее… я дрожу при мысли, что должен сказать это… эту соратницу великого Зизи, эту жрицу Аномалии Шератана… он даже по отношению к ее оболочке совершил преступление: он надул ее! Я содрогаюсь — и сладкий пот орошает мое двадцать второе щупальце!
— О-о-о… о-о-ох!
На одной из противоположных скамеек повернулась лицом к обвинителю, заколыхалась и начала издавать какие-то звуки широкая лунообразная физиономия. «Аналог адвоката», — подумал Валеран.
— Да будет мне позволено — по получении всех необходимых полномочий — мне, смиренному пауку-туче с Дабиха… — Это вовсе не лицо виднеется над барьером, это его живот. Но где же его лицо?.. — заявить: принимая во внимание, что юстиция должна опираться на минимум логики, во всяком случае, в том, что касается временных условий, я вынужден указать почтенному обвинителю, что как бы там ни было, события происходили не в таком порядке, как он утверждает. Во-первых, тропы. Чтобы их применять, надо иметь о них представление. А учитывая то, что даже восхитительный Глопа их не знает, как же вы хотите, чтобы какой-то примитивный землянин имел о них малейшее представление?!
— Возражаю! — пропищала моллинезия. — Нельзя говорить: «Глопа не знает!»
— Глопа знает все! — прокудахтала ассамблея.
— Учить тропы?! — засуетился паук. — Такая работенка ниже глопатического достоинства!
— Глопа никогда не работает! Глопа никогда не работает!
— Ему достаточно заставить работать других. Он презирает все, кроме своей священной особы!
— Возражение отклоняется! — объявил грибообразный. — Да будет так!
И он обмахнулся одной из своих конечностей.
Паук продолжал:
— Прояснив первый пункт, я перехожу ко второму, который непосредственно касается деликатных и местно-планетарных чувствительнейших эмоций аудитории. Обвиняемый высадился на Антигоне с опозданием, я хочу сказать, что восхитительная дама Бюветт была УЖЕ НАДУТА И СО ВКУСОМ ПОВЕШЕНА ПОД СВОДОМ, где все мы имеем возможность ощутить ее присутствие. Но, так как ни у кого из землян нет способности путешествовать во времени (каким бы глопским оно ни было!), следует вывод: этот человек не мог, каким бы ни было его пристрастие к «горикэ» и уровень его вторичной безграмотности, участвовать в этом женоубийстве!
— НАДУТА! — просвистел обвинитель. — Какое простонародное выражение! Надо говорить: «лишена оболочки», или «расширена», или еще…
— А я вот не упрекаю почтенного
— Мое двадцать второе! — публичный обвинитель зашатался. — У меня их только двадцать два, клянусь его священным глопством! А что касается двадцать третьего…
— Все знают, — прервал адвокат с уничтожающим презрением, — для чего оно вам служит! К тому же пот сладкий… Невозможно говорить дальше на тему этой дегустативной непристойности. Я еще удивляюсь, как это три четверти аудитории не упали в обморок! Поэтому перед лицом грозящего нам всеобщего и специфического упадочка силушек, я предлагаю просто оправдать обвиняемого… Благодарите! — пробулькал он в адрес Валерана.
Внизу послышались топот и щелканье когтей.
— Во имя хаоса! Еще никогда не приходилось мне произносить такую убедительненькую защитительную речь! Поблагодарите высокий суд за то, что он распорядился о прекращении дела из-за отсутствия состава преступления у неизвестного преступника.
— А кто преступник? — Валеран медленно приходил в себя после замысловатых упражнений в своем перегретом скафандре.
— Да вы же!
— Я?! Но вы сошли с ума. Какой же я преступник? Я отвергаю вашу пародию на правосудие.
— Зачем же отвергать? — проскрежетал прокурор, рухнув в свое кресло. — Естественно, вас не надуют. Вас просто бросят в кратер. У нас так принято, и это вполне законно. Каждый обвиняемый автоматически приговаривается к смерти. Все остальное является собственным развлечением восхитительного…
— Кого?
— Глопы. Конечно же, дама Бюветт была надута давно, при спуске с Крайних гор. К тому же и взять-то с нее было нечего, и толку никакого. Но Глопе это нравится: чем достойнее землянин, тем с большим удовольствием его раздирают в клочья… в ничто. Но это не значит…
— Это значит, — сказал Ральф (которому этот спектакль уже достаточно надоел) после того, как ему удалось-таки снова завладеть своим оружием, — что все вы немедленно поднимете лапы вверх.
Аудитория так и поступила с удивительным единодушием, когда Валеран направил короткий ствол своей пушки на «святого Глопу».
— А теперь ты, пухлый, — скомандовал Валеран, — подойди и развяжи меня. Да ползком, а то я превращу в ничто вашего любимого идола!
— Стрельба по мне не может быть в состояньице осуществленьица, — проблеял Глопа, хотя и старался, чтобы его голос звучал твердо. — Вы прилетели на корабле для медицины. Чтобы лечить, не чтобы убивать.
— Ты, дрянное насекомое, а играешь в Нерона! Молчать! Всем лечь на пол! Предупреждаю — моя пушка дезинтегрирует на десять километров.
И все покорно улеглись. Валеран, как только его развязали, построил перед собой обвинителя, адвоката и «его глопство». Теперь он развлекался.
— А теперь, — сказал он, — вы поведете меня к экипажу арктурианского корабля «Летающая Игла».
— В Красные горы?! — воскликнул Глопа. — Бяка! Заразненько!
И он сделал вид, что падает в обморок. Секретарша, формой напоминающая гусыню, сделала ему компресс.