Язва
Шрифт:
Мои «кузнечики» очистили и отполировали металл, и первой заботой Леса было поднять его с помощью пневматической лебедки корабля и закрепить на стене. Это несравненное произведение искусства. Щит выпуклый, отделан чернью и серебром, покрыт рельефными изображениями, еще более тонкими и осмысленными, чем стены подземных переходов. Они воспроизводят древних хранителей Красных гор, наших предшественников. Это гуманоиды с развитыми конечностями, с большими глазами. Они охотятся за грациозными животными, чем-то напоминающими их самих, они танцуют, увенчанные коронами из водорослей,
Барельефы представляют это в форме вихря или спирали. Какой-то неуловимый животный оттенок примешивается к полированному металлу щита и напоминает нам уже известное и виденное. В центре щита настоящий шедевр чеканки показывает захватывающую картину последнего периода: житель Антигоны, обнаженный и с короной на голове стоит на пьедестале уже в самом центре мрачной спирали. Но его вооруженная мечом рука уже стучит по самому щиту…
А у подножия постамента видны разбегающиеся микроскопические фигурки!
— Поздн'тревога!
Чтобы предупредить любые неожиданности со стороны бездны, Лес перенес на самую высокую террасу перископический телескоп с «Летающей Иглы» и направил его на темную часть планеты.
Ведь у нас больше не было надежды улететь.
Морозов расшифровал надпись на щите: ВСЯКИЙ, КТО ОПУСТИТСЯ НА АНТИГОНУ, С НЕЙ И ПОГИБНЕТ. Так оно и есть.
Дело не в том, что у нас нет горючего. Равнина буквально усеяна звездолетами, их резервуары полны, но пользы от них мало… Кроме того, Морозов утверждает, что почва Антигоны очень богата сырьем для получения горючего. Но в глубине Бездны Лебедя притяжение невидимого антимира так сильно, что никакой двигатель не смог бы нас оттуда вырвать. Поэтому бесчисленные звездолеты и падают на солнечную сторону, но ни один не может подняться, как с кладбищ планеты Геры…
Мы несколько раз пробовали спускаться на равнину, несмотря на предупреждения Леса и Морозова. Я сожалею, что не послушалась голоса разума. Там, в песчаных норах существует (а не живет) обезумевший от отчаянья, но очень упрямый народ. Эти люди ничего не хотят слушать и бросают в нас камнями.
В одну из первых ночей человек десять моих «кузнечиков» затерялись на равнине. Я спустилась по склону, чтобы позвать их. Там я и провела всю ночь с Джелтом, самым маленьким и слабым из них, и с Машей, уже взрослой девушкой, которая, несомненно, становится мутанткой. Мы сидели на скале над темной равниной. На плато поблескивали огни костров и слышались крики.
— Это правда, что ты спросила у Леса, у командора Леса, разрешение спуститься туда, а он не разрешил? — спросила Маша резким голосом. И я увидела ее глаза: как два мертвых хризопраза. И я подумала: «Если она останется такой, она станет жесткой и грубой, как булыжник». И я сказала:
— Лес никогда не запрещает. Он только сказал, что те, кто спустились туда, погибнут.
— Он это точно знает?
— Да. Талестра видела. Их убили. Эти, с равнины.
— Ах! — воскликнула девушка. — За что они нас ненавидят?!
— Они
Джелт начал тихо смеяться, и я вдруг подумала, что он сходит с ума.
— Не сердитесь, — сказал он. — Я подумал, что мне повезло. Я не очень-то знал тех, которые спустились. Но, если бы это была ты, Виллис, или Анг'Ри, или даже ты, Маша… Я бы пошел с вами. Как это ужасно, когда любишь, а? Но любим-то мы только близких людей…
А Маша крикнула разрывающим душу голосом:
— Те, что с равнины, не люди!
Однако, это не так.
Миграция — или приступ — началась однажды ночью.
Мы с Талестрой стояли на страже. Едва поднявшись с темной стороны, где она охотилась с Анг'Ри, она добровольно присоединилась ко мне. Казалось, она хотела сблизиться со мной, что-то доверить мне, но делала это довольно неловко. За исключением наших игр, вне пространства и времени у нас было мало общего.
Тем не менее между двумя падающими звездами она спросила меня:
— Как ты думаешь, одни и те же события могут происходить два раза в жизни?
— События? Какие события?
При свете звезд Лебедя ее резкий профиль выделялся, как арабеска.
— Неважно. Бывает так, что идешь среди толпы или по лесу. Появляется какое-то чувство. И у тебя создается впечатление, что это уже было. Не говори мне о перевоплощении или о памяти предков: это точно уже было, и ты даже знаешь, когда именно. Возможно ли такое?
Я заглянула в свое прошлое: однажды в руинах Гефестиона мне показалось, что сейчас все произойдет снова, что откроется дверь, и войдет Хелл… Но ничего не случилось. И у меня было недостаточно опыта, чтобы ответить на вопрос Талестры. Я сказала:
— Иногда веришь, что все сейчас вернется. Но это всего лишь отражение… карикатура.
— Говоря по-научному, — бросила Талестра, — Морозов сказал бы: «Атомы возвращаются, но их комбинации изменяются». У Валерана Еврафриканского глаза такие же, как у Леса… Ты мне скажешь, что такие предположения уже высказывались…
— Тебе надо бы поменьше думать о Лесе, он ведь телепат.
— Вот именно! — воскликнула она. — Если бы он обратил внимание на мои мысли! Если бы он только мог… Виллис, знаешь ли ты, что такое ревность?..
А я не знала. Можно ли ревновать к ночи, к смерти, к могиле на влажной планете?..
Именно в этот момент прожектор «Летающей Иглы» залил фиолетовым светом окрестности.
И мы увидели:
Нечто похожее на морской прилив поднималось со стороны плато Отчаянья.
Существа, которые пробирались по пескам, были иссушены, как пауки, или раздуты, как бурдюки, — ведь смерть принимает столько обличий! В фиолетовом свете прожектора некоторые были похожи на давно уже умерших, другие были покрыты жиром и кровью. Некоторые ползли по земле, падали, скользили. В молчании. Я никогда не видела ничего более страшного. Ужас поднимался все выше и уже обступал меня. Тяжелый запах дикого зверя предшествовал этой толпе, и в сгустившемся воздухе можно было уже различить едва слышное, но тем более неотвратимое знакомое завывание песка и ветра…