Ястреб халифа
Шрифт:
– Начина-ается, – сердито протянула тень. – Сейчас мы услышим много белиберды, перемежаемой бесконечными упоминаниями Имени. Поистине вы, смертные, отвратительны. Как у вас языки не отсыхают – а они метут у вас, как поганые метлы.
– Покаяние – это странная лошадь: она допрыгивает до небес одним движением с самого низкого места, – смиренно ответил дервиш и снова поклонился.
– Еще один бейт с плохой рифмой – получишь копьем в грудь, – мрачно предупредил дервиша Тарик – ибо это был конечно же он.
И рявкнул:
– Ну-ка говори враз, что те надо!
– О князь
Нерегиль зашипел от злости, и дервиш вздохнул и сказал:
– О Тарик! Я хочу предложить тебе и твоим спутникам помощь!
– Как ты узнал о нас, почтеннейший?
Голос женщины звучал мягко и успокаивающе. Дервиш поклонился выросшей рядом с Тариком второй тени, от которой исходил аромат амбры и слышался тихий шелест шелков. Нерегиль вдруг вскинул левую руку, выставив вперед ладонь:
– Назад!
– Отойди, Майеса, – тем же мягким голосом приказала женщина.
Дервиш не обернулся. А если бы обернулся, то увидел бы, как втягивает длинные изогнутые когти стоявшая за его спиной девушка. Через мгновение ноготки на тонкой белой ручке приняли обычный вид, и девушка убрала ладошку от шеи дервиша.
– Некоторые из моих спутников очень нетерпеливы. И тоже не любят поэзию суфиев, – мрачно заметил Тарик. И не менее мрачно добавил: – Тебе был задан вопрос, человек. Повторить?..
– Не надо беспокоиться, сейид, – поклонился дервиш. – Благородный Кассим аль-Джунайд обзавелся множеством врагов – но и множеством друзей. У него много преданных муридов [33] , знающих, как пользоваться талисманами и зеркалом воды. Госпожа горит мстительной яростью, огонь ее гнева виден издалека.
– Покажи, – спокойно сказала женщина.
И протянула тонкую белую руку. Дервиш покопался за пазухой и вложил в светящуюся лодочку ее ладони одинокую некрупную жемчужину.
33
Мурид – ученик, послушник в суфийском ордене.
– Прости своего супруга, о госпожа, – вздохнул дервиш и поклонился – в который раз. – Но шейх предчувствовал неладное и, прежде чем отправиться на встречу с Бени Умейя, распустил твое ожерелье. Мне досталась эта жемчужина.
Ладошка женщины задрожала. Тамийа-химэ благословляла ночной мрак – потому что по ее щекам неудержимо покатились слезы. А дервиш взял ладонь женщины в свою – грубую и мозолистую – и сомкнул пальцы над жемчужиной.
– В Куртубу ведут восемь ворот, и над каждыми – печать Али. Господин и госпожа, конечно, найдут способ проскользнуть под защитной надписью, но площадь Правосудия находится в верхнем городе, перед дворцом, за восьмыми воротами. Нам хорошо бы на ней появиться к третьему призыву на молитву. Завтра пятница, но эти грешники отказались соблюсти праздничный день и выказать милосердие.
– Почему ты нам помогаешь? – резко спросил Тарик.
– Аль-Джунайд – мой шейх. Я обязан ему послушанием.
– Почему ты нам помогаешь? – В голосе нерегиля зазвучала угроза.
– Шейх многому научил
– Почему ты нам помогаешь? – Тарик положил руку на рукоять меча.
Дервиш покачал головой:
– Я же сказал. Они – грешники.
Женщина тихо выдохнула и чуть наклонилась вперед.
– Они – грешники, – мрачно повторил дервиш. – Грешники и потомки грешников. И убийц. Пока пролитая ими кровь вопиет к небесам, ар-Русафа будет заливаться кровью.
– Так ты все знаешь, – прошелестела женщина.
– Да. Поэтому я проведу вас в город и покажу людей, которые откроют двери хранилища рукописей Бени Умейя. Прошло триста лет, но мы найдем запись о том, где они похоронили твою сестру, о Тамийа-химэ.
Утро следующего дня
Уже за два квартала перед дервишем бежала босоногая оборванная толпа. Мальчишки размахивали руками и расталкивали прохожих:
– О верующие Куртубы! К нам идет Зу-н-Нун! К нам идет шейх Зу-н-Нун!
В толпе тут же начинали радостно вскрикивать и бросать под бегущие грязные ноги медяки, а то и дирхемы – мальчишек следовало наградить за хорошую новость и почтить Всевышнего раздачей милостыни. Кто знает, возможно, когда святой совершит радение и разорвет свою одежду, и тебе перепадет заветный кусочек. Рассказывали, что тряпица от рубища Саубана Зу-н-Нуна, дервиша, философа, алхимика и суфия, исцеляет от всех болезней и приносит богатство. Люди кричали:
– Куда, куда он идет? Куда направляются благословенные стопы учителя?
– На площадь перед Пятничной масджи-и-ид!!
И стайка драных птенцов подворотен неслась вперед, к воротам медины – радовать сердце верующих и извещать о пришедшей в город удаче.
А Зу-н-Нун шел не торопясь, отвечая на сыпавшиеся отовсюду приветствия и благословения. Поднимая вверх руки и размахивая широкими белыми рукавами, он возглашал:
– О правоверные! Всякий, кто чтит пятницу и желает послушать пятничную проповедь, пусть идет за мной, идет след в след и никуда не сворачивает! О верующие ар-Русафа! Сотворите молитву, не обрекайте себя на утрату этой сияющей свечи! Следуйте, о следуйте за мной все, кто слушает мой голос! Следуйте за мной все, кто идет к масджид, кто хочет услышать пятничную проповедь!
И, так крича, дервиш прошел под узкую арку ворот медины. Вступив в темный сырой коридор, ведущий сквозь толщу Журавлиной башни, он прошел его насквозь и вышел на залитую утренним солнцем улицу – вверх, вверх, к Верхнему городу лежал его путь.
Люди, заслышав призывы святого человека, ахали и качали головами: легко сказать, не сворачивать и идти прямо к масджид. Да, вот-вот должен прозвучать третий крик муаззина – и верующие, совершив положенные молитвы, должны услышать проповедь праздничного дня. Но сегодняшняя пятница была особенной: проповедь – неслыханное дело – велено было отложить. Совершив молитву у себя дома, верховный муфтий Куртубы пожелал отправиться не в масджид, чтобы сказать верующим укрепляющие слова, – а на Большую базарную площадь перед дворцом.