Ястреб халифа
Шрифт:
– Что случилось, о Исхак? – Тарег преувеличенно удивленно поднял брови.
– Ничего нового, – не обращая внимания на насмешливый тон собеседника, серьезно ответил глава дивана барида. – Ничего нового я не знаю о тебе, о Тарик, вот уже четыре года. С той лишь разницей, что сначала ты делал это в доме в Нахийа Шафи, потом прямо в Йан-нат-аль-Арифе, а теперь – в Дар ас-Хурам. Только нынче ты стесняешься людей все меньше и меньше. Всю прошлую неделю ты наведывался в дом Великой госпожи среди бела дня и при свидетелях.
Нерегиль нехорошо прищурился:
– Чего ты хочешь от меня, о Исхак? Чтобы я отступился и подобно
– Нет, – покачал головой вазир. – Я хочу, чтобы после разлуки ты даже стихов не писал.
– Да ну? – зашипел Тарег.
Так далеко их разговоры еще не заходили.
Вздохнув, Исхак ибн Худайр снова покачал головой.
И утер рукавом лоб, едва не сдвинув тростниковый ободок, придерживавший куфию.
– Ты неосторожен, – наконец проговорил он. – И у меня есть основания подозревать, что ты неосторожен не оттого, что опрометчив. А оттого, что ты не хочешь быть осторожным.
Тарег лишь зло скривился. А вазир мрачно продолжил:
– Не жалеешь себя – пожалей ее. И мальчика.
– Кто им угрожает? – мягко осведомился нерегиль.
– Я не могу назвать тебе имен – пока, – отозвался ибн Худайр.
– Тогда назови их мне, когда сможешь, – нехорошо улыбнулся Тарег. – А я поступлю с их носителями так, что они больше никому не будут угрожать.
С такими словами нерегиль поднялся и, задев рукав ибн Худайра полой джуббы, покинул отгороженный самшитами уголок сада.
А старый вазир вздохнул и тихо сказал самому себе: – Вот этого-то я и боялся…
Замок Сов, две недели спустя
Из своего укрытия за колонной Джунайд хорошо видел обоих. Нерегиль в просторной белой одежде сидел в позе просителя – голова склонена, обе ладони прижаты к циновке перед коленями – и что-то говорил. Упавшие к щекам пряди скрывали лицо, маленький хвостик закрученных на затылке волос колыхался вместе с навершием деревянной шпильки. Наконец Тарег окончил речь и поклонился, коснувшись лбом тростниковой циновки на полу.
Сидевшая перед ним Тамийа все это время мягко улыбалась и кивала. Верховой ветер отдувал черные стриженые локоны от белой-белой щеки, яркое золото горного заката четко очерчивало ее силуэт: высоко поднятые волосы, цветы в гребне, тяжелые складки длинного шлейфа за спиной. Начищенное полированное дерево пола ярко блестело, и белые рукава нерегиля почти касались лежащих на темных досках ярких тканей ее платья. В открытой галерее гулял ветер, перекинутый через толстые брусья перил широкий платок обвивался и трепыхался, пытаясь улететь в поднебесье. Небо разделялось изломанной линией хребтов на ослепшее черное – долин и пиков и сияющее, золотистое – гаснущего на западе солнца.
Ласково коснувшись плеча нерегиля, Тамийа снова улыбнулась и что-то проговорила. Тарег, не поднимая лица, замотал головой, рассыпаясь в благодарностях, – и еще сильнее уткнулся лбом в пол. Княгиня высунула из широкого рукава фарфоровую ладошку и легонько поманила Майесу. Та положила ладони на циновку, коснулась лбом пола, поднялась и, мелко переступая и метя длинным
Сжимая в ладони талисман с печатью, Джунайд подавил желание попятиться поглубже в тень – шорох в пустом зале мгновенно бы выдал его. Шелковые негнущиеся складки платья Майесы прошуршали в каких-то трех локтях – но сумеречница не увидела застывшего и затаившего дыхание человека у ближайшей колонны. Прижатый к запотевшей ладони суфия воск нагрелся. Печать под ним должна была неярко светиться – наполовину женщина, наполовину рыба, в одной руке зеркальце, в другой ветка.
Джунайд улыбнулся про себя: нерегиль в своем высокомерии отвергал всякую магию, сотворенную человеком, – и вот поди ж ты, в который раз человек брал над ним вверх. Оправленный в золото ониксовый талисман, сделанный согласно точным указаниями книги «Гайят-аль-Хаким», делал невидимым своего владельца – и сейчас Джунайда не видели ни прошедшая совсем рядом Майеса, ни сидевшая на галерее Тамийа, ни нерегиль. Ветка в правой руке женщины-рыбы отметала смертные взгляды, а зеркальце в левой отводило глаза колдовскому зрению аль-самийа.
Степенно переступая маленькими ножками, девушка снова прошла через пустой зал – только теперь на ладонях лежал маленький черный поднос. А на его лакированном блюдце неярко блестел круглый золотой флакон с рубиновой крышкой-каплей.
Проводив взглядом Майесу, Джунайд прищурился: она опустилась на колени перед госпожой, склонившись низконизко, так, что фиалковый гребешок на макушке скрылся за узенькими плечами. Тамийа улыбнулась, благосклонно отмахнулась длинным рукавом, подхватила искрящуюся золотую колбочку – и протянула ее нерегилю. А тот прижал пальцы к губам и снова упал лицом в пол. Сумеречница меж тем рассмеялась и положила флакончик на пол, там, где у ее колен рассыпались волосы не перестающего благодарить Тарега.
Нерегиль благословлял княгиню Сумерек: Тамийа дарила ему то, что в землях аль-самийа ценилось превыше золота и драгоценных камней – и даже превыше добровольно отдаваемой Силы.
Тамийа-химэ дарила ему несколько капель красного льва – напитка, получаемого путем длительной алхимической возгонки, на стадии делания, в древних трактатах обозначаемой как «белая». Многие считали, что последнего камня философов, красного льва алхимии, венца делания, не существует – мол, это всего лишь выдумка шарлатанов и вымогателей, охотящихся за сокровищами земных властителей. Однако Кассим аль-Джунайд знал, что это не так. Он пил эликсир по капле здесь, в аш-Шарийа, – и полными глотками в Ауранне, пока пребывал в плену у сумеречников. И Кассим аль-Джунайд знал не понаслышке, что красный лев – это именно то, о чем пишут древние книги. Волшебный напиток, до бесконечности продлевающий смертную жизнь.
Дождавшись, пока Тарег бережно завернет свое сокровище в рукав и покинет галерею, человек осторожно подошел к раздвинутым дверям.
За перилами свистел и бился ветер – обморочная глубина пропасти под стенами купалась в воздушных потоках. В раскалившемся докрасна закатном небе плавала раскинувшая крылья птица. В безоблачной желтизне висел орел – крохотный, черный, блаженно распластанный на поднимающемся из долин тепле. Далеко на севере снега ар-Русафа терялись в нестерпимом блеске, окутываясь безоблачными сумерками.