Ястреб халифа
Шрифт:
Давным-давно, когда она еще была маленькой, ей рассказали, как умер дядя Раби. Он поднял против деда восстание, а потом приехал мириться. Старик приказал накормить его изысканными, но солеными блюдами. А потом велел закатать мятежного сына в войлок. Так дядя Раби и умер. С тех пор войлок внушал Айше неодолимое отвращение и страх – по ночам она то и дело просыпалась и, заливаясь даже в самую парящую жару холодным потом, взглядывала на растянутые между арками темные полотнища – не смыкаются ли над головой, не пеленают ли руки и ноги. Бррр…
Так что, когда год назад Утайба умм Амир умерла, Айша упросила визиря оставить просторный дворец Старой
Но оно того стоило – теперь у нее был собственный дворец. В конце концов, мудро обосновывала Айша свои планы на заседании государственного совета, Фахру уже десять. Глядишь, года через три ему придется покупать женщин, а потом и жениться – и тогда ей, матери пришедшего в возраст халифа, все равно придется съезжать. Недаром же в народе говорят: свекровь и невестка в хариме – все равно, что кахтанид с аднанитом [84] , ни дня без ссоры.
А самое главное, задние ворота Дар ас-Хурама выходили прямо к боковой калитке сада Тарегова дома. Айша настояла на том, чтобы семь месяцев назад переехать в еще наполовину не отделанный дворец, – и теперь не знала, к добру или к худу было то решение.
84
Кахтанид, аднанит – названия групп аравийских племен, традиционно находящихся во враждебных отношениях.
Ждать Тарега в тесных комнатках под крышей Младшего дворца казалось сущим мучением – каждый шаг в саду и на лестницах сторожила опасность. Нерегиль исчезал вместе с ночью, таял в сумерках над ступенями бесшумно ступающей тенью – а она еще долго сидела, запахнувшись в стеганое одеяло, мокрая от пота после ночи сражения, и слушала, слушала… С глухо стукающим сердцем ждала – выкриков сторожащих стену черных евнухов, звона кольчуг, грохота подкованных сапог по плитам пола. А вдруг его заметят, вдруг увидят прозрачную тень на мелком белом песке?..
В просторных дворах нового дворца, на берегу пруда Совершенства, они наконец-то наслаждались уединением. Доверенные невольницы сидели поблизости – так, чтобы не разбирать слов, но услышать крик, мало ли что господам понадобится. В Дар ас-Хураме Тарег навещал ее чаще. Сумерки затягивали заросшую травой дорогу между оградами, гулямы внутренних дворов неспешно катили по ней тележки, посвистывая, погоняли груженых осликов. А ближе к ночи в пыльные колеи заливалась темнота, тени высоких дувалов, вытягиваясь, накрывали серебристую колышущуюся полынь. Ветер гладил длинные травяные космы на неожиданно опустевшей дороге – казалось, по странному неслышному сигналу люди исчезали. Забивались по домам, жались к очагам в густеющем мраке – и оставляли проход между оградами кошкам. Призракам. И Тарегу.
Он просачивался между занавесями – и каждая новая их встреча оказывалась мучительнее предыдущей.
Это началось после того страшного месяца раджаба в прошлом году. Вернее, в самом начале его Айша не помнила себя от радости: празднуя свободу, она призывала Тарега чуть ли не каждую ночь. Тот терял голову от страсти, нетерпеливо дрожал, раздувая ноздри, настораживая уши, словно прислушивался к далеким, не слышным ей голосам. Что с тобой, о хабиби?.. Ты словно слушаешь песню в соседнем доме… Это Прилив, отвечал он, Прилив, любимая, вся земля празднует, наливается соком, через траву, воду и меня течет сила, много силы… И выгибал спину, как кот под гладящей ладонью. Щурился, прижимал уши, подбирался к ней хищно и подолгу не отпускал – покусывая в плечо, доводя до истомы, до мучительной боли, до обморочной усталости. А к концу третьей недели тяжелого дыхания, ночных вскриков и сладкой испарины она уснула – и не смогла проснуться. Ни в полдень. Ни к вечеру. Ни утром следующего дня. Айша проспала четыре дня кряду – и все эти четыре дня Тарег метался у себя в комнатах, кусая руки и хлеща себя по щекам. Я виноват, виноват, это моя вина, какой же я дурак, как я мог…
Айша проснулась сама собой, отдохнувшая и проголодавшаяся, – а он себе, видно, так и не простил. Я должен был предвидеть, винился Тарег, я должен был знать, что могу сжечь тебя, как листик, как мотылька, выпить до дна, ты же смертная, а я сумеречник, во мне слишком много силы для твоего тела, я не должен был давать себе воли, и уж тем более во время Прилива…
А еще он что-то задумал – Айша это чувствовала. Бродил подолгу, обкусывал лепестки бархатцев, задумчиво щипал нарциссы за упругие желтые листья. И закрывался, закрывался от нее, погружаясь в мысли, как в колодец, из которого лишь изредка посматривал в пустое небо с прозрачным отъеденным месяцем. И видел ее настороженное, печальное лицо – что с тобой, о хабиби, ты сам не свой последнее время…
Подергав занавес еще раз, Айша убедилась – кольца прочно держали набивной ханьский шелк, балка сандалового дерева не прогибалась и не качалась между двумя колоннами арки. Как у Фахра получилось давеча оборвать занавеску – непонятно. Они играли с девушками в прятки – и кто-то в ткань завернулся. Вот уж воистину мальчику некуда девать прибывающую силу – хорошо, что Тарег забрал его с собой на охоту. Кстати, они должны были вернуться еще до полудня, а солнце давно перевалило к вечеру. Рябь пруда отливала золотом, черные тени самшитов и темные морщинки воды колыхали сотни разбитых блюдец света.
Прикрыв глаза ладонью от нестерпимых бликов, Айша отвернулась – и чернильная тень в галерее шевельнулась. Ахнув:
– Хабиби! – Она топнула босой ступней. – Я же просила не пугать меня так!
Примирительно мурча, Тарег опустился на колени и принялся тереться щекой о ее ладонь.
– Сегодня свадьба Аззы, – мягко напомнила ему Айша. – Меня не будет весь вечер, и я вернусь далеко за полночь.
– Тогда мне придется уснуть в одиночестве, – промурлыкали ей в ответ и ласково пофыркали – щекоча, щекоча пальцы теплым нежным дыханием.