Ястреб халифа
Шрифт:
А тот схватился было за перемотанную грудь – но тут же выпрямился. И пошел из юрты. Старшие кивали, на небо благодарно посматривали. А Повелитель так и пошел, как до того на кошме лежал, – босиком, в одной рубахе и в штанах.
– Покажи их могилы, – только это сказал.
А когда к курганам подошел, еще сказал:
– Принесите вина.
К Саид-хану поднялся, к Самухе – долго с ними молчал.
Поднял чашу на каждой вершине, сплеснул.
Потом на берег вышел и на камни посмотрел. И долго переходил от камня к камню, и над каждым стоял, а потом сплескивал на холмик у надгробия. Махтубе большой камень поставили, из соседней ограды выломали. И Зарифу тоже большой привалили – наособицу. Повелитель над ними дольше всех стоял.
А
А когда совсем ночь наступила, Повелитель повернулся к Архаю и сказал:
– Принесите мне доспехи и оружие. Велите трубить сбор – на рассвете мы идем на штурм.
Помолчал и добавил:
– Незачем откладывать на завтра то, что можно сделать сегодня. Это глубокая мысль, Архай, запомни ее.
Юноша благодарно поклонился.
Потом рассказывали, что якобы джунгары насыпали дамбу и перегородили реку так, что она потекла мимо прежнего русла – прямо на городские кварталы. А под каждым махалля, сто шагов вниз под землю спустись – все изрыто тоннелями. Там тебе и банные стоки, и нечистоты в подземные каналы сбрасывали, и воду по керамическим трубам с насосами в большие дворы подавали. Да прибавьте к этому колодцы в каждом дворе – до шести штук доходило: для воды, для нечистот, для хранения снега со льдом, для припасов, для драгоценностей. Вот земля и просела под напором хлынувшей воды. А остальное сожгли джунгары.
Бейхаки писал: «Все жилища сровняли с землей; каждое роскошное здание, когда-то устремленное к небесам, стало скромным и низким, на нем не было печати радости и благоустроенности; дворцы после стольких времен процветания потеряли свое величие». Рассказывали, что Сагнаверчай семь дней тек через город, а когда его воды схлынули, то от домов почитай что ничего и не осталось.
Вот только сами горожане рассказывали по-другому – хоть им мало кто верил.
Выжившие нишапурцы говорили, что под утро того страшного дня в лагере кочевников послышался грохот барабанов. И нерегиль со свитой через разоренное предместье подъехал к самым башням на берегах реки – там, где она втекала в город. На башнях стояла только стража с факелами, но кое-кто в ту ночь спал на лодках у берегов и тоже все слышал.
Самийа вытащил меч и заорал, что вероломные предатели заслуживают только смерти и гнева Всевышнего, а он, мол, и есть тот гнев. Может, Всевышний и простит вас, орала эта гадина и размахивала мечом, а я не прощу. Не прощу, так и знайте! И с тем тварь развернула коня и своих дикарей и уехала в ночную темноту.
А потом из тьмы раздался рев воды. Огромный вал прокатился вниз по руслу, смывая и переворачивая лодки, снося мосты и глядевшие в воду дома, – река, словно взбесившись, вспухла и вышла из берегов, заливая окрестные кварталы. Когда стали проседать дома и рухнул купол ближайшей к реке масджид, в городе началась паника – и тогда в него вошли джунгары.
Рассказывали, что степняки убивали всех, кто им попадался на пути, не разбирая пола и возраста, и скорбный крик верующих поднялся к небесам. То, что не размыло и не унесло течением, загорелось. В Шадях джунгары ворвались ближе к вечеру: говорили, что дворец потом горел чуть ли не три дня. Там никто не выжил – поубивали даже кошек и ручных обезьян. Еще говорили, что джунгары тыкали во всякое лежащее тело копьем или резали головы – чтоб никто не спрятался среди мертвых. Тех мертвых потом насчитали миллион четыреста семьдесят тысяч человек. Так и погиб Нишапур, Царский город.
Сами беженцы спорили между собой, отчего, мол, река вышла из берегов? И почему встала стеной вода – многие, кто видел вал, выжили, потому как спали на крышах и проснулись, услышав приближающиеся гул и рев. Говорили, что волна была такой высокой, что люди сначала не поняли, что это идет такая гора воды, – темный страшный холм закрывал звезды, только в долине жалобно голосили феллахи, а уж что там случилось, никто толком
Но многие сходились на том, что все это устроил своим колдовством нерегиль. А как еще объяснить, что смирная медленная река, разбираемая за три фарсаха до города на каналы, вдруг взбеленилась и смыла на своем пути живое и каменное?
И те слова нишапурцев подтверждает свидетельство одного человека, который приехал потом в Ятриб и рассказывал о падении города шейхам в Пятничной мечети.
Спасся он чудом: сначала спал на крыше своего дома в долине, а потом залез на альминар масджид – да там и просидел все десять дней, пока вода не спала, и джунгары не ушли от города. Человек рассказывал, что питался финиками, которые припас себе на завтрак, да проплывающими мимо припасами. Чтобы выловить их из воды, он спускался по лестнице альминара вниз и вытягивал из воды крюком, на котором подвешивали фонарь. А ведь говорили мне, рассказывал этот человек, уходи, мол, в город, за стены, вон джунгары предместье разорили, сколько людей порешили и в плен поуводили, нечего тебе в вилаяте сидеть.
Но он с горсткой таких же упрямцев остался – а что, степняки их не трогали, что им брать в деревне? Кур да лепешки? Так местные их и так в джунгарский лагерь возили. Да еще рабов на них выменивали, кочевникам лень было пленных кормить, они девку за петуха отдавали. И что же? Город смыло, а он выжил, да и остальные тоже, те, кто на крышах спал, а не в подземных сардабах.
Так вот этот человек слышал и видел, что случилось на берегу Сагнаверчая той ночью. Нерегиль, рассказывал он, выехал на высокий подмытый берег и поднял меч. И что-то закричал по-своему. И вода зашептала, зашептала и стала подниматься – колесо мельницы почти сразу перекинуло. А потом со стороны гор заревело, и пошел вал. А нерегиль стоял над взбесившейся гудящей водой и все кричал среди брызг и клочьев пены. И не уезжал с берега до тех пор, пока река не выплеснулась из русла и не стала заливать окрестности. Тогда обрыв, на котором он стоял, пополз в воду, и нерегиль оттуда уехал. Вот так вот, а вы говорите – дамба.
Впрочем, многие тому человеку не верили.
Баб-аль-Захаб, месяц с лишним спустя
Айше предстояло отодвинуть занавес и выйти – всего-то шаг.
Тарег сидел лицом к крошечному пруду, не шевелясь и не мигая. Слепые, отражающие закатный золотой блеск глаза были широко раскрыты и смотрели вдаль, не видя.
Похоже, к концу похода зрение окончательно оставило нерегиля, и только хен помогало ему не обнаруживать слепоты. Впрочем, сегодня во время торжественного приема – эмир верующих чествовал своего вернувшегося с победой командующего – случилась неловкая заминка. Радостный, довольный Фахр велел положить для Тарега помимо ковра еще и подушку – в знак особого расположения. И по каким-то странным причинам – то ли солнце слепило, то ли пересиливающая всякую волю усталость давала себя знать – нерегиль ее не увидел. И запнулся. Хорошо, его поддерживали, по обычаю, под руки помощники распорядителя церемоний – и Тарег всего лишь споткнулся, прежде чем сесть на свое почетное место.
Яхья ибн Саид удивлялся, как у самийа достало сил не свалиться в один из своих всегдашних глубоких снов – люди барида исправно доносили, что нерегиля видят верхом и во главе войска. После взятия Нишапура они перевалили через Биналуд – и все живое в ужасе разбегалось перед джунгарской лавой. Горожане Туса запросили пощады сразу, как прослышали о гибели Царского города, и даже Балх сдался без сопротивления. Еще бы, ведь стоявшие в виду этих городов «Бессмертные» и «Красные», как и предполагали вазиры, подтвердили свою верность эмиру верующих и отказались защищать мятежников.