Ястреб халифа
Шрифт:
Тарик, несмотря на просьбы Саида аль-Амина [82] , приказал охранять свою особу не верующим, а дикарям-степнякам. Те стали лагерем на пологом зеленом берегу Сагнаверчая – впрочем, джунгары уважительно держались подальше от ворот огромного поместья.
По-видимому, ранее оно принадлежало прежнему наместнику Хорасана, а после перешло к провозгласившему себя эмиром Мубараку аль-Валиду. Во всяком случае, так сказали дрожащие слуги. Часть невольников успела разбежаться, часть переловили арканами и пригнали обратно джунгары, а часть забилась в подземный этаж-сардаб. Видимо, слуги ожидали, что
82
Аль-Амин значит «Верный».
Разогнав заниматься делами мужскую прислугу, черная управительница принялась осматривать женщин. Прежний хозяин явно был лакомкой. Аж четыре берберки – все как одна смуглые красавицы с газельими глазами, – две ятрибки-певицы и три тюрчанки прятались под покрывалами и жалостно таращились на новую домоправительницу. Прежнюю Махтуба предусмотрительно отправила в дальний флигель прислуживать почтенному шейху Рукн ад-Дину. Остальные невольницы трудились на кухне и в комнатах: приземистым, широким в талии и в ноздрях женщинам зинджей и сельджучкам с западных окраин – ох, Всевышний, ну тоже страх на страхе, кривоногие, плосколицые, – было там самое место. Прохаживаясь перед женщинами подобно полководцу, Махтуба наставляла глупых, ущербных разумом:
– К сейиду лишний раз не подходить, вопросов не задавать, сиськами не вертеть – все впустую, о дочери греха, господин не охотник до человеческих женщин. Но наш сейид – да умножит его дни Всевышний! – не лежит как собака на сене, так что управляйтесь со своими фарджами, как подскажет вам разум, и да вразумит вас Щедрый и Подающий. В комнаты, где сидит господин, носу не совать. Так же и с садом – надо будет, позовет, не надо – значит, и вам туда не надо. Сейид наш – да прибавит ему здоровья Всевышний! – чистоплотен подобно магрибскому коту и за грязные полотенца, скатерти и одежду велит бить розгами. Так что убереги вас Всевышний, о глупые, ущербные разумом, надеть стираное с грязным, новое со стираным и зашитое с распущенным. Пищу сейиду, о дочери греха, надлежит подавать по рангу главнокомандующего, по правилам внутренних покоев: на подносе, под покровом, а из кувшинов разрешаются только хурдази – и на горлышке чтоб повязан был шелк с бахромой! – а среди блюд должна лежать ветвь тамариска…
И тут послышалось:
– Махтуба! Мах-ту-бааа! Матушка, вы где?
И в садовых воротах нарисовалась высокая фигура верхом на сером поджаром коне.
Всаднику ответил истошный женский визг – невольницы кинулись врассыпную, закрываясь кто рукавом, кто подолом.
– Стоять, о дочери греха! – заорала Махтуба и топнула здоровенной ножищей. – Куда побежали?! Это же ваш новый господин!
Тарик – а это был конечно же он – тем временем подъехал поближе. Сиглави цокал по ярко-красной плитке садовых дорожек и мотал мордой, принюхиваясь к гроздьям чайных роз.
Подняв брови, нерегиль с удивлением оглядел череду смуглых животов под задранными подолами. Поверх подолов и рукавов любопытно стреляли карие и черные глаза.
И снова обратился к Махтубе:
– Матушка, к нам напросился на ужин Саид аль-Амин. Великая госпожа послала ему в подарок рабыню, и он горит желанием похвастаться.
– А чтоб ему не пригласить вас, о мой господин, к себе? – возмутилась в ответ управительница. – Слыханное ли дело, сосунок-ханетта, командующий гвардией
– Матушка…
– Ну хорошо, хорошо, старая Махтуба примет молодого наглеца, и примет как подобает, господин может не волноваться, хотя я бы на месте сейида…
– Ма-ту-шка…
– Хорошо-хорошо, небось не первый десяток лет служим в самых знатных семьях, порядок знаем, тем более что в этот раз господин выбрали дом так уж дом, вот что называется богатство: и сардаб с ручьем и камином есть, и мокрый войлок в спальнях навешен, вода так и льется, и напор хороший, сразу видать, река близко, и пологи над войлоком натянуты, и все хорошего тонкого газа…
– Махтуба!..
– Да, сейид?..
– Для меня – печеные баклажаны и рыба. Я не могу есть мясо каждую ночь, Махтуба, оно слишком тяжелое.
– Как рыба?! Как рыба, сейид?.. Вы что, девушка?! Вы вон целыми днями скачете, целыми днями в заботах, в делах, ни сесть поесть, ни толком воды выпить, мужчине в вашем возрасте нужно есть много мяса, красного мяса, для силы днем, силы ночью…
– Махтуба, сегодня на ужин я буду есть рыбу.
И Тарик, потянув звякающий кольцами повод, развернул сиглави.
Уперев руки в боки и мрачно глядя ему вслед, Махтуба сердито ворчала:
– Как это тяжелое? Что это за выдумки – мясо тяжелое? Хорошо-хорошо, если господин не хочет есть на ночь мяса, я зажарю ему цыпленка!..
У гу-гу. Угу-гу. Угу-гу.
В пыльной послеполуденной дреме сад молчал – и только серая маленькая птица время от времени напоминала о себе с кипарисовой ветви. От реки доносились приглушенные расстоянием крики – степняки купали коней в полноводном даже по летнему времени потоке.
Через сад тек ручей. Ему проложили мелкое, облицованное местными желто-зелеными изразцами русло. В кольце высоких самшитовых кустов вода собиралась в пруд – глубокий и, по здешним обычаям, без фонтана.
На широченном и низком, как лежанка, мраморном бортике лежал нерегиль – и, похоже, спал. Корзины – одна с персиками, другая с лепешками – и блюдо с косточками стояли в изголовье.
– О наставник, похоже, он действительно уснул, – улыбаясь, сказал Зариф старому имаму.
Тарик лежал на боку к ним спиной, почти не шевелясь, – видно было только, как мерно поднимается бок под белой тканью рубашки.
Над глубоким керамическим блюдом вились осы. Содержимое корзин было ощутимо подъедено. Впрочем, Зариф сам то и дело отмахивался от черно-желтых полосатых лакомок пропитанными сладким соком рукавами.
В здешних садах, помимо обычных розово-желтых персиков, росли огромные, с голову человека величиной, желтые с красными бочками гиганты. Сейид особенно любил именно такие: блаженно жмурясь, он обкусывал их один за другим, не обращая внимания на льющийся на грудь липкий сок. А наевшись, ложился у пруда и спал на солнышке, как отяжелевший кот. Потом, ближе к сумеркам, просыпался и переходил в другое место – под старую, высоченную, ветвящуюся уже на высоте человеческого роста черешню. Прислонялся спиной к стволу – и застывал в позе, подобной тем, в которых на рынках садились черные от солнца ханаттийские факиры.