Ястреб халифа
Шрифт:
Наконец, дрожа подбородком и отирая пот, юноша процокал зубами:
– О-оннн… вв-вышеллл… и вв-оотт так-кк пошш-ел…
Степняк обычно укладывался спать на пороге Тариковых покоев – я господину верный пес, говорил Самуха, кому как не мне охранять сейидов сон?
– Свеча есть? – прошептал Рукн ад-Дин – словно боялся, что Тарик их услышит.
– Ддааа… – И юноша протянул ему толстый огарок желтого воска.
– Внизу у факела зажжем, – так же тихо скомандовал имам и показал в темноту на нижнем марше лестницы.
Они пошли вниз. И, как выяснилось, хорошо сделали, что пошли.
Потому
Выскочив под обжигающе-ледяной ветер, они увидели светящуюся фигуру в трех шагах от себя – уже на парапете между зубцами. Раскинув руки, Тарик подставлял лицо свистящим, с шумом бьющим порывам – а перед ним и под ним на сотни и сотни локтей раскрывалась ветреная тьма.
– Держите его, о сыны греха!!! – заорал Рукн ад-Дин окаменевшим воинам – те смотрели на истекающий призрачным светом силуэт стеклянными от страха глазами.
И первым бросился к хлопающей рукавами, пошатывающейся фигуре.
Впятером им удалось справиться – но ненадолго. Самийа рвался с неестественной жуткой силой, закидывал голову с пустыми, широко раскрытыми глазами, когтил обеими руками воздух – и орал. Орал так, что закладывало уши, – на своем странном, переливающемся из октавы в октаву, от высокого к низкому грудному крику, языке.
И тогда старый имам прибег к последнему средству.
Крикнул:
– Держите его, во имя Всевышнего!
Сдернул талейсан и накинул на хлещущую волосами башку. И, замотав и прижав зеленую шерсть обеими руками, принялся читать Книгу Али.
Строфу за строфой, начиная с открывающей – «Bо имя Всевышнего милостивого, милосердного! Xвала – Всевышнему, Господу миров, милостивому, милосердному, царю в день суда! Tебе мы поклоняемся и просим помочь! Bеди нас по дороге прямой, по дороге тех, которых Tы облагодетельствовал, не тех, которые находятся под гневом, и не заблудших».
Так он дошел до строфы «Та ха», до слов «Mилосердный – Oн утвердился на троне. Eму принадлежит то, что в небесах, и что на земле, и что между ними, и что под землей. И если ты будешь говорить громко, то ведь Oн знает и тайну и более скрытой».
А пока он читал, спокойно, распевно, пытаясь не обращать внимания на то, что моталось, и колотилось, и шипело под зеленой тканью в кольце его рук, рывки и крики становились все слабее. Четверо сильных мужчин уже могли перевести дух. Но все равно крепко держали запястья, локти и щиколотки.
Нерегиль стоял на коленях, Рукн ад-Дин тоже. Прижимая к груди голову Тарика, он читал.
К седьмой строке «Та Ха» самийа притих, и к концу – «скажи: „Kаждый выжидает, выжидайте и вы, а потом узнаете, кто обладатель ровного пути и кто шел по прямой дороге!“» – успокоился и перестал рваться окончательно. Только тяжело и часто-часто дышал.
– Тихо-тихо-тихо, – похлопывая по вздрагивающим плечам, приговаривал Рукн ад-Дин.
И продолжал:
– «сколько сокрушили Mы селений, которые были неправедны, и воздвигли после них другие народы! A когда они почувствовали Hашу мощь, то вот – от нее
И вот так, не переставая читать, старик поднялся. И, придерживая талейсан, зажав между локтем и боком остроухую голову, медленно-медленно повел заплетающееся ногами существо обратно наверх. Ступенька за ступенькой, ступенька за ступенькой наверх.
«Тихо-тихо-тихо», – похлопывал он по обмотанному зеленой шерстью лбу. И все читал, читал нараспев, мерно и ровно, лишь на мгновение останавливаясь, чтобы перевести дух на карабкающейся вверх лестнице: «Kто думает, что Всевышний не поможет ему в ближайшей и будущей жизни, пусть протянет веревку к небу, а потом пусть отрежет и пусть посмотрит, удалит ли его хитрость то, что его гневает…»
И так они оказались на самом верху, в Тариковых комнатах. Рукн ад-Дин, косясь на закапанные кровью ковры, на припечатанные страшной пятерней стены, довел самийа до спальных подушек. И, жестко нажимая на плечи, уложил наземь – «тихо-тихо-тихо-тихо». Придавил висок ладонью и продолжил читать: «Mужи среди людей прибегали к мужам среди джиннов, и они прибавили им безумия. Oни думали, как думали и вы, что никогда Всевышний не пошлет никого. И мы коснулись неба и нашли, что оно наполнено стражами могучими и светочами. И мы сидели около него на седалищах, чтобы слушать, но кто прислушивается теперь, тот находит для себя подстерегающий светоч. И мы не знаем, зло ли желалось для тех, кто на земле, или желал им Господь их прямого пути. И есть среди нас благие, и есть среди нас те, кто ниже этого; мы были дорогами разными…»
И так, твердо удерживая загривок под талейсаном, Рукн ад-Дин дошел до строфы «Люди», где сказано: «скажи: „Прибегаю к Господу людей, царю людей, Богу людей, от зла наущателя скрывающегося, который наущает груди людей, от джиннов и людей!“» И принялся читать Книгу с самого начала.
Так он пропел все сто четырнадцать строф четыре раза – не отнимая ладони от головы распростертого у его ног существа. И дыхание Тарика стало ровным, кулаки разжались, а в высокие окна Факельной башни глянуло утро. И в ярком золотом сиянии окровавленная ладонь несчастного высохла, словно солнечный свет смыл с нее кровь, зарубцевалась – и вконец разгладилась и зажила, словно и не кровоточила до того. И нерегиль пошевелился – уже безобидно, как спящий.
Рукн ад-Дин отпустил его и завернулся в свой талейсан. А Тарик свернулся клубком, уткнул нос под локоть – и крепко, безмятежно уснул.
За ночь у старого имама отмерзли ноги – за самийа он побежал как был, босиком, а в комнатах нерегиля на самом ветреном верху гуляли ледяные сквозняки. Хорошо, что Самуха догадался принести ему из общей спальни туфли.
Вот почему в ответ на известия о скором подходе войск Рукн ад-Дин влажно чихнул и озабоченно высморкался в платок. Да, возраст, ничего не попишешь.