Ястреб халифа
Шрифт:
Старик благоразумно молчал.
– А вот трусов и мерзавцев из ополчения, забывших свой долг и вдруг расхотевших умирать, я уважу – их не убьют. Я возьму их с собой к Самлагану – нам нужны люди, чтобы штурмовать стены. Правда, Онгур?
И молодой джунгар за его спиной откликнулся:
– Да, повелитель.
Рукн ад-Дин хотел было уже поблагодарить и поклониться на прощание, как его настигло последнее распоряжение:
– Да, и еще. Твои товарищи могут идти туда, откуда пришли. И пусть не трясутся – никто их не тронет. Чжочи!
– Да, мой повелитель!
– Дайте им хороших смирных меринов и
– Да, мой повелитель!
– Ну а ты, о Рукн ад-Дин, – холодные злые глаза уставились ему прямо в лицо, – ты останешься здесь. Я хочу, чтобы ты сопровождал меня в походе на Хорасан.
Мейнх, месяц спустя
– К ии-ии, кииии-ии…
Из лазоревого поднебесья падал крик ястреба.
– Кии-ииии…
За зубцами верхней площадки Факельной башни простиралось лишь небо – выцветающая голубизна исхода лета, расходящаяся перистая кисея легких верховых облаков. Далеко-далеко на северо-востоке вставала стена гор Пепла – изломанная гряда, сливающаяся с колышущимся виднокраем степного раздолья.
Раскрывая веером ослепительно-белый с исподу хвост, наставив мощные лапы, ястреб пал Тарику на наруч. Когти с силой вошли в защищавшую предплечье кожу, рука нерегиля мотнулась от налетевшего веса большой птицы. Ястреб захлопал серо-песочными рябыми крыльями, хищно разевая клюв:
– Кии-киии…
Переступая по тисненой коже, птица наклонялась и тянула шею к лицу нерегиля – желтый клюв раскрывался, показывая черный круглый язык, глаза ярко блестели. Казалось, ястреб сейчас вынет Тарегу глаза – так близко они сошлись… лицами?.. Потому что Митрион, похоже, что-то говорил своему господину.
Тарик и впрямь кивнул птице:
– Спасибо, дружок. Ты принес хорошие новости…
И с силой подкинул свистнувшего оперением ястреба вверх. Через мгновение тот превратился в точку на небосводе.
– Войско Саида аль-Амина уже близко – они прошли через перевалы, – не оборачиваясь, сказал Тарик.
Устав щуриться в голубую бездну неба, Рукн ад-Дин снова посмотрел в спину застывшего между зубцами нерегиля. На высоте ветер становился зябким, но Тарику, стоявшему в одной легкой рубашке, холод был явно нипочем. Старый имам поежился и поплотнее запахнул одеяло на плечах – старые кости, старые кости. Да еще и такая хлопотная ночь…
Это уже потом глупый юнец Самуха рассказал все по порядку. Ну да, ближе к концу лета – вот в прошлом году такое случилось в месяц шавваль, а нынче пришлось на начало зуль-каада, – в конце лета, когда землю выжигает солнце, с сейидом случается такая ночь. Вроде как это завелось за господином еще с того времени, как Яхья ибн Саид вез его пленником в аш-Шарийа. И с тех пор случается каждый год.
Надвигающуюся жуть можно распознать по тому, как сейид начинает метаться, не находя себе места. И бормотать по-своему – никого не узнавая, отмахиваясь от каких-то одному ему видимых собеседников.
А самое страшное, округляя глаза, шептал Самуха, – это ладонь. Ближе к закату на ней проявляются
Никто, конечно, не решался подслушивать – но из-за дверей иногда доносились вскрики и стоны, да такие, что волосы начинали шевелиться на голове. А наутро сейид, пошатываясь, выходил наружу – мрачный, страшный, с серым, как у трупа, лицом. Тогда ему старались как можно дольше не попадаться на глаза.
Еще Зариф рассказывал, что Яхья ибн Саид в ответ на его вопрос – а нельзя ли чем господину помочь, что ж он так мучается-то, хоть бы выпил чего, вина или сонного зелья, – сказал, что, увы, ничем сейиду не поможешь. Это ночь, сказал старый астроном, в которую Тарик утратил свой колдовской камень. С тех пор каждый год в годовщину того дня у нерегиля смеркается в голове – и он бродит, ощупывая окровавленной ладонью стены, и ищет свое потерянное сокровище.
А нынешней ночью Рукн ад-Дин, изо всех сил боровшийся со старческой бессонницей, прислушался – и сквозь ровное дыхание спавших в той же комнате писцов и слуг до него донеслись легкие, как шорох крыльев бабочки, шаги. И тихое бормотание – на непонятном языке.
За дверной занавеской потек слабый свет – кто-то шел вниз по лестнице то ли со свечой, то ли с лампой. И что-то все говорил, говорил: то сердито, то с горечью. Задавал бесплодные вопросы – и не получал ни одного ответа. И снова принимался бормотать, срываясь в бесконечное – ну почему? Ну почему же? Как так вышло? Разве не могло случиться по-другому? Ну почему, почему…
Осторожно переступая через тела спящих, старик на мерзнущих ногах подкрался к дверному проему – и успел увидеть.
Фигуру спускающегося по ступеням Тарика окутывало призрачное белесое сияние. Нерегиля пошатывало, босые ноги ступали неверно, словно неумелый кукловод мучил марионетку. Голова покачивалась из стороны в сторону, по спине мотались спутанные волосы. Левой рукой Тарик держался за стену – преодолевая ступеньку за ступенькой, он заваливался набок – и упирался ладонью в камень. И тогда на стене оставались мокрые темные потеки.
– Ой-ой-ой…
Быстро обернувшись на придушенный возглас, Рукн ад-Дин увидел жмущегося к холодной стене Самуху – с перекошенным лицом и совершенно круглыми от ужаса глазами. Юноша с раскрытым ртом наблюдал, как его господин, шатаясь, скрывается за поворотом лестницы. А на стене остаются отекающие влажным отпечатки ладони. Одни выше, другие ниже. Неверный шаг, вздох, всхлип, шлеп ладонью. Непонятное невнятное бормотание, вздох, шлеп ладонью…
Завороженный страшным зрелищем, Рукн ад-Дин на мгновение оцепенел – о Всевышний, такого ему не приходилось видеть. Да что там видеть – даже слышать о таком не приходилось. Шепот и вопрошающий горький голос уходили вниз по лестнице. Коридор затягивала тьма – снаружи стояла глухая полночь. Самуха весь дрожал – он боялся оставаться один, но еще больше боялся идти вниз по лестнице.