Ящик Пандоры

Гагарин Станислав Семенович

— А я вручаю чек, — подхватил «Кэптэн». — Эти деньги, Конрад, уже помещены в один из банков Цюриха. Личный сейф можно открыть только по твоим отпечаткам пальцев.

Конрад Жилински хмыкнул.

— Уже и до этого додумались, — проговорил он после некоторой паузы. — Значит, шифра недостаточно…

— Шифр можно узнать… Вырвать его тайну у владельца, применив третью степень или наркотические препараты. А отпечатки… Старо, как мир, но куда надежнее.

— Но что я буду делать с этим чеком, Гельмут? Показывать подчиненным в кафе

«Ассоль» или поместить под стекло в рамку и демонстрировать посетителям шхуны?

— Ты не утратил чувства юмора, Конрад, и я рад этому. Но сейчас ты сострил неудачно. Разве я не говорил тебе, что со следующим рейсом «Калининграда» сюда придет наш человек. Он внешне похож на тебя плюс грим… Вы обменяетесь с ним документами, и ты уйдешь, наконец, отсюда, вернешься на родину.

— Я родился в Кенигсберге, Гельмут, — хмыкунув, ответил Конрад Жилински. — Теперь это город Калининград. Двадцать пять рублей за билет, чуть больше часа в полете — и я в родном городе. Правда, теперь это русский город.

— Но ты ведь остался немцем! — вскричал гауптштурмфюрер.

Жилински пожал плечами.

— Во мне половина русской крови… И две трети своей жизни я прожил среди русских и в их обличье. Правда, по нынешнему паспорту я украинец, но в общем-то это все одно. Славянин…

Конрад глянул на Вальдорфа и усмехнулся.

— Моя фамилия Мордвиненко, Гельмут, — сказал он. — И у меня есть дочь Ирина. Какое отношение имеет она к моему прошлому?

— Но ты ведь согласился помочь нам!? — встревоженно сказал гауптштурмфюрер.

Поворот разговора не нравился Вальдорфу.

— А разве я отказываюсь? — спросил Мордвиненко-Жилински. — Это мой долг перед прошлым. Ведь никто меня не освобождал от присяги, которую я принес когда-то на верность фюреру. Эти документы принадлежали рейху, и я должен был передать их вышестоящему по должности офицеру. Таким офицером для меня являешься ты, Гельмут. И когда увидел тебя на шхуне, то сразу понял, зачем ты явился. И не колебался ни минуты. Я отдам тебе сейф, Гельмут.

— Ты настоящий немец, Конрад, и добрый фронтовой товарищ, — растроганно, дрогнувшим голосом проговорил Вальдорф.

— Спасибо, — просто сказал «Никита Авдеевич». — А деньги… Деньги мне нужны. Я вовсе не бессребреник. Только где мне тратить ваши доллары? Меня накроют прежде, чем я попытаюсь реализовать первый их десяток. У нас совсем иная жизнь, Гельмут. За два дня жизни в России ты ничего в ней не поймешь. Отправиться на Запад? Вопрос серьезный. Надо привыкнуть к этой мысли, а главное решить, как быть с Ириной. Я любил ее мать, она помогла мне выстоять…

— Твоя жена знала?..

— Нет. Для нее я был Никитой Мордвиненко, раненым сержантом, которого она выходила в госпитале.

— Ты сумел?

— Да, прикрылся документами убитого русского парня. Все сошло как нельзя лучше. Он оказался круглым сиротой, воспитанником детского дома. До сих пор, а прошло столько лет, я ни разу не наткнулся

на того, кто знал человека, давшего мне свое имя. Вернее, я сам взял его… Но представляешь, каково было мне, когда понял, что обречен остаться здесь навсегда.

— Представляю, — сказал Гельмут Вальдорф и, нервно пощелкав зажигалкой, закурил сигарету. — И ты не попытался переправиться через границу?

Конрад-Никита рассмеялся.

— До чего же наивные вы люди, на Западе, — сказал он. — Поэтому, наверно, и попадаетесь так часто в лапы здешней контрразведки… Ты слышал выражение «Граница на замке»? Так вот у русских она и в самом деле на замке. И никакие отмычки твоих коллег, Гельмут, не помогают.

Вельдорф буркнул неразборчиво, втянул голову в плечи и замолчал, нахохлившись.

Они проехали еще минут пятнадцать и после столба с указателем «Корфовка — 5 км» Жилински свернул направо.

— Скоро уже? — спросил Вальдорф.

Конрад покосился на него.

«Злая ирония судьбы, — подумал бывший оберштурмфюрер. — Думал ли я, что через сорок лет увижу бравого Гельмута в обличье этого старика? Конечно, он еще пыжится, мой бывший шеф, но это уже только безжалостная карикатура на него. Время, время… Конечно, я тоже далеко не юноша. Но сумел наладить свою жизнь, пусть и не такую блестящую, о которой мечтали мы, когда ждали приказа фюрера, сосредоточив танковые дивизии за Бугом. «Сначала мы завоюем Европу, а потом весь мир…» Теперь мне снова сулят Европу. Уже, так сказать, в индивидуальное пользование. Это, увы, вовсе не партийная постановка вопроса. Нас учили иначе… Личность сильна, когда она сливается в единую массу, образует коллективную силу. Народ, партия и фюрер едины. И как только нарушилась эта тройная связь, мы проиграли… Нет, Гельмут, такая Европа мне не нужна. Уж лучше я останусь капитаном на шхуне, которая никогда не выйдет в море. Я прикован к ней, как раб-галерник к своему веслу».

— Потерпи, Гельмут, — сказал он гауптштурмфюреру. — Осталось совсем немного.

Они проехали Корфовку, за поселком Жилински свернул направо, затем с высокого обрывистого берега спустился к морю и погнал свой «Москвич» у самого уреза воды.

Здесь Конрад развил скорость, они промчались вдоль моря по плотному песку минут десять, затем водитель притормозил и, свернув налево, ввел машину в овраг, заваленный обломками ракушечника.

— Что здесь? — спросил Гельмут Вальдорф.

— Когда-то добывали строительный камень открытым способом, — ответил директор кафе «Ассоль», ведя машину по извилистой заброшенной дороге. — Бывший карьер…

— Черт побери! — выругался Конрад по-русски, едва не налетев на лежавший у самой дороги камень, резко вывернул руль вправо.

Он проехал еще немного и остановил машину.

— Будешь ждать меня около часа, Гельмут, — сказал Жилински. — Сиди спокойно в машине, кури, пей кофе, вот здесь, в сумке, термос. Во фляжке коньяк…