Ящер 3
Шрифт:
Запах покорности.
Этот запах словно бы говорит: «Все, сдаюсь, с меня довольно. Лучше уже никогда не станет». И он куда хуже смрада самого зловонного трупа, самого заплесневелого куска сыра. Это запах смерти – причем не тела, а духа, – и его до невозможности тяжело принять.
Пока я взламываю переднюю дверь и вхожу внутрь, я понимаю, что вонь покорности здесь буквально слиплась в туман, в жуткую серую пелену, обволакивающую все вокруг подобно толстому слою пыли. Гостиная – если ее так можно назвать – щеголяет единственным диваном года эдак 1969-го, светло-коричневая шотландка которого заляпана пятнами от тысяч спиртных
Из задней комнаты доносятся звуки – и запахи. Пробираясь по коридору, я пригибаюсь пониже и ступаю потише. Девушки разговаривают на каком-то азиатском языке, который мне никогда в жизни не расшифровать, если только они вдруг не станут излагать меню суши-бара. Не сомневаюсь, мое вторжение их встревожит, так что лучше мне было бы остаться в коридоре и помолчать.
– Привет, девчонки, – бодро говорю я, входя в комнату. – Как дела?
Я ожидаю, что девушки дико заверещат и позовут на помощь, но они лишь мельком меня оглядывают и возвращаются к своей работе, состоящей из невразумительной болтовни и безделья. Комната оклеена облезающими обоями, и там аккуратно расставлены десять коек. В противоположной стене имеется еще одна маленькая дверца. Поскольку никто здесь особых преград мне не ставит, я решаю заглянуть дальше.
За дверцей в крошечную каморку невесть как втиснуты четыре койки, и на каждой из них лежит орнитомимка, лишь наполовину в личине. Туловища и лица по-прежнему человеческие, а все ниже талии – расслабленное и рептильное. Самая соль в том, что все девушки лежат на боку, а на хвостах у них окровавленные повязки.
– Что случилось? – спрашиваю я, пододвигаясь к девушке, чей запах кажется мне знакомым.
Азиатка поднимает взгляд, и по ее глазам я вижу, что здесь не обошлось без приличной дозы трав.
– Мистер Винсент? – спрашивает она.
– Да-да, это я. Я тебя знаю, верно? Мы у Дуганов виделись? – Она кивает. – С тобой все хорошо? Тебе больно?
Девушка мотает головой, хотя совершенно ясно, что она прошла через что-то очень серьезное.
– Нам дают пожевать до и после, – вздыхает она. – Мне не так уж плохо.
В главной комнате у меня за спиной какое-то громыхание. Я разворачиваюсь и смотрю в дверцу. Сутулая пожилая самка, судя по всему, тоже орнитомимка, почем зря несет девушек на своем родном языке. Она в каком-то приплясе продвигается по истертому до дыр ковру. Ее короткие, скачущие шаги заставляют меня задуматься, не обрезали ли ей в детстве когти.
– Вам лучше уйти, – говорит девушка, и я опять поворачиваюсь к ней. – Она будет сердиться, что вы здесь. Нам нужен отдых.
– Я уйду. Но сперва ты мне скажешь, что случилось с твоим хвостом.
– Мне его отрезали, – говорит девушка с таким видом, как будто ей всего-навсего сделали маникюр.
– Кто?
– Дама.
– Дама? – переспрашиваю я. – Какая дама? Как она выглядит?
– Пожилая дама на корабле. – Когда девушка пытается сесть, гримаса боли перекашивает ее лицо. Она сует руку в сумочку коричневой кожи, пришитую сбоку к койке, и вытаскивает
– Это совсем не так скверно, – говорит она, протягивая руку вниз и поглаживая повязку на жалком остатке хвоста. – Больно только, когда он опять отрастает.
– Что? Кто отрастает?
– Хвост. Он чешется. Ужасно чешется.
Я прикидываю, что за бедную девушку говорят травы.
– Хвосты снова не отрастают, – говорю я ей, разрушая все мечты из волшебной сказки. Должно быть, девушка уже предвкушала тот момент, когда снова станет размахивать своим чешуйчатым придатком на ветру. – Если хвоста нет, его уже никогда не будет.
– У меня хвост отрастает. И у других девушек тоже. Сейчас уже третий раз. – Тут девушка подается вперед и почти радостным шепотом сообщает: – Еще четыре раза, и я смогу вернуться домой.
Все это звучит как полная чушь. Конечно, у диносов имеется свой особый набор навыков, но отращивание отрезанных хвостов в этот набор не входит. В конце концов, плоть, кости и нервы – это плоть, кости и нервы. Когда тебе их отрезают – все, матч окончен.
Как только я наклоняюсь, чтобы поближе взглянуть на ее хвост и, быть может, прикинуть, какой скотский фокус проделывают с этими несчастными, ничего не подозревающими девушками, то тут же получаю шваброй по голове.
– Вон! – орет старая карга, которая по-тихому сумела проникнуть в дверцу у меня за спиной. Затем следует еще один удар шваброй, но на сей раз я успеваю увернуться, и щетка лишь гладит мне щеку. Да, эта дама уже в возрасте, но обращаться с чистящей принадлежностью она умеет так, что любо-дорого.
– Я просто хотел несколько вопросов задать…
– Вон! – снова орет старуха, но теперь уже не машет шваброй, а шаркает к комоду. По тому, как она движется, я догадываюсь, что в комоде у нее есть оружие куда грознее нынешнего. Пожалуй, я смог бы принять на себя всю огневую мощь сварливой карги, но все же не слишком достойно сражаться с персоной втрое себя старою и к тому же из прекрасного пола.
– Все, ухожу, уже ухожу. – Я даю задний ход из каморки, а старуха тем временем вытаскивает из комода старинный шестизарядник. Это оружие даже Джесси Джеймс наверняка посчитал бы антиквариатом, и все же у меня нет сомнений, что оно вполне способно внедрить в мое тело маленькие кусочки свинца и тем самым вызвать крупный дискомфорт. Я резко разворачиваюсь и трусцой направляюсь к выходу, через плечо оглядываясь на престарелую Веру Фигнер.
Но тут моя нога задевает за порог крыльца, и я вылетаю на переднюю дорожку. Делая там несколько кувырков, я в конце концов застреваю в груде камней и сохнущей грязи.
– Только не говори мне, блин, что он мою работу тебе отдал! Проклятье!
Поднимая ошалелый взгляд, я обнаруживаю стоящего надо мной Шермана. Бедняга вовсю бьет себя ладонью по лбу и ругается на чем свет стоит. Тогда я с трудом поднимаюсь на ноги, хватаю Шермана за руки и пытаюсь его успокоить.
– Брось, Шерм. Слушай меня. Глубокие вдохи. Раз-два. Раз-два. Вдох-выдох. Вдох-выдох. Выдох-вдох.
Несчастный чувак совсем убит, его и без того обвислые щеки свисают еще ниже.