Ярый Рай
Шрифт:
Лиза любила наблюдать за ним из окна, когда он, скинув рубашку, бесконечно долго и с упоением возился с клумбами. Ей безумно нравилось разглядывать слипшиеся от пота светлые волосы; миниатюрное, но ладное и пропорциональное тело; загорелую до цвета бронзы кожу. Она находила Рона красивым. Цветы меркли на фоне его глаз. Девушке очень хотелось познакомиться с ним поближе, пообщаться, подружиться, но тут всплывала, пожалуй, единственная проблема, с которой она столкнулась в новом доме.
Он сам с ней общаться не хотел.
Нет, он подробно отвечал на задаваемые вопросы, всегда учтиво интересовался, не желает ли она чего-нибудь,
«Шавка» — обидное слово.
«Ты слишком разговорчивый для своего положения, не находишь?» — слишком красноречивая фраза, расставляющая акценты.
Лизе было стыдно за свои слова. Она находила тысячу оправданий, что не знала, какой Рон на самом деле, что боялась, что привыкла пренебрежительно относиться к таким, как он; но все равно чувствовала себя виноватой. Хотелось спрятаться и закрыться, нырнуть под одеяло с головой, когда в памяти в очередной раз прокручивалось то холодное утро, когда он, выслушав оскорбительную тираду, просто протянул рубашку. Потому что разглядел на ее плечах мурашки. Чтобы ей теплее стало.
Короткая сцена намертво впечаталась в память. Девушка как сейчас видела его глаза, то, как он на нее смотрел, как голос его дрожал. Она думала о нем чаще, чем о Яром, вспоминала тот взгляд каждый раз, когда сталкивалась с Рональдом в доме, когда видела его из окна, когда он спрашивал, не желает ли она чего-нибудь, когда выносил зонтик или плед. И Лиза знала, что достаточно всего лишь извиниться, подойти, сказать два простых слова, и все наладится; и несколько раз она пыталась, и подходила, и раскрывала рот — но так и не решилась. Это оказалось очень сложно. Каждый раз внутри Лизы поднимался бунт, от противоречий разрывало, она чувствовала себя выше, смотрела на паутину-метку и не могла выдавить те самые слова. Но, чем дольше девушка тянула, тем сильнее ее грызла совесть.
И она решилась. Дождалась удобного момента, когда Рональд остался один во дворе, вышла из дома, подошла к нему. Он сидел на земле и пересаживал цветы.
— Рональд… — несмело начала Лиза.
— Вы что-то от меня хотите? — спросил учтиво. Отложил лопату, встал на ноги. Так, как положено. При разговоре невольникам не полагалось сидеть. Вроде бы, мелочь, но Лиза сильно расстроилась, и настроение ее упало.
— Я… нет, ничего. А что ты делаешь?
— Луковицы хочу пересадить. Тюльпаны красные оказались, а здесь лиловые оттенки. Я их посажу туда, — рукой указал на другую пеструю клумбу и замолчал.
Лиза вздохнула. Слова опять не шли. Не шли. Не шли!
— Простите, что-нибудь еще?
— Нет, нет, нет, не извиняйся. Это ты меня… меня… прости, — выдохнула Лиза.
— Что?
Глаза Рональда так сильно округлились, что девушка не смогла не улыбнуться. Чтобы только подольше насладиться его ошеломленным видом, она еще раз сказала:
— Прости меня. Прости, прости, прости, — и слова давались на удивление легко. — Я назвала тебя шавкой, я много чего наговорила, обидного. Мне очень жаль. Я не хотела. Ты вовсе не такой. Прости меня.
— Вы не должны так говорить! Я не обиделся, конечно, — он испугался еще больше.
— Обманываешь.
— Я вас обидел? Простите меня, пожалуйста, я правда думал, что вам так больше нравится. Ну, что вы только так привыкли. Я как вам удобнее хотел. Я больше так не буду.
— Да нет же, Рональд, это я прощение прошу. Хватит извиняться и прощай меня!
— Как скажете. Ой, то есть, простите. Ар-р-р! — запустил он грязные пальцы в волосы и затряс головой, полностью растерявшись. — Я вас прощаю.
— А теперь скажи, что отныне будешь со мной общаться так же, как с Грэгором. Нормально то есть.
— Вы правда этого хотите?
— Хочу, конечно.
— Как скажете, да, ладно, хорошо. Простите, можно я пойду? — Рональд схватился за ведро. Лиза заметила, как на его спине выступили капельки пота. — У меня… дела, там, дома. Срочные. Оч-чень.
Не дожидаясь реакции Лизы, Рональд выронил ведро, быстро взбежал по ступенькам крыльца и спрятался от девушки в доме; а она стояла, смотрела ему вслед, и улыбалась во весь рот. Внутри все пело, стало легко, свободно; залитый солнцем двор жизнерадостно заиграл красками. Да если бы она раньше знала, что извиняться так приятно, то извинялась бы почаще, хоть каждый день. Девушка подумать не могла, что вгонит Рональда в такой сильный ступор, что он бросит наполовину выкопанный цветок и спешно убежит куда-то. Настроение взлетело до небес. И, чем больше Лиза думала о Роне, накручивая на палец вечно спадающую прядь, тем сильнее понимала, что чувства он у нее вызывает отнюдь не дружеские.
Совсем не дружеские.
Глава 9
Лиза знакомится с Ярым
За ужином Лиза обнаружила, что свисающий край скатерти очень увлекательный, и неотрывно смотрела на него, иногда задумчиво перебирая пальцами. Голубые, хаотично разбросанные горошки на белом фоне, торчащие ниточки по краю полотна. Рон по другую сторону стола сделал точно такое же открытие, и занимался ровно тем же, пока не вспомнил внезапно, что забыл набрать воды из колодца — хотя никогда заранее ее не набирал — и, с грохотом отодвинув стул, поспешно вышел. Грэгор проводил его взглядом и сомнительно покачал головой; Лиза смутилась и поперхнулась чаем. А Ярый, про существование которого она напрочь забыла, потому что думала совсем не о том, поднялся из-за стола и протянул девушке руку.
Лиза не сразу поняла, что происходит. Она скосила глаза на замершую перед глазами ладонь; перефокусировалась на безучастное лицо Ярого и медленно поставила чашку с недопитым чаем на стол.
— Идем, девочка, — сказал он, глядя в глаза.
Девушка, переборов волнение, уверенно схватилась за протянутую ладонь и встала.
Ярый довольно быстро шел по лесной тропе. Лиза судорожно вцепилась в его руку и шла практически на ощупь, в темноте она не видела ничего, и постоянно спотыкалась о торчащие из земли узловатые корни. Сердце волнительно колотилось, в голове раз за разом прокручивались слова Грэгора, оброненные перед тем, как они вышли из дома — «Не бойтесь. В первый раз это довольно странно…». Заряда уверенности от его слов хватило ровно на две минуты; сейчас же стало не по себе.