Ямщина
Шрифт:
С тех пор как Феклуша вернулась с заимки с сыном, над которым хлопотала, выхаживая его, день и ночь, Тихон Трофимович с удивлением заметил, что ее словно подменили. Была одна, а вернулась – другая. Тихая, сосредоточенная, девичий блеск в глазах сменился глубоким, затаенным светом, а былая порывистость в движениях обернулась степенностью, какая бывает только у людей, много повидавших и уверенных в себе. Роман в первые дни после ее возвращения, когда схлынула начальная радость, даже растерялся, не зная, с какого бока подступить к дочери, пытался завести разговор и выяснить, что случилось, но ничего не добился. Феклуша только пожимала плечами и отвечала односложно:
– Что
Домой, в Огневу Заимку, Роман так и уехал растерянным, с неспокойной душой. После него пытался и Дюжев разговорить Феклушу, но получил тот же самый ответ.
От кухни Тихон Трофимович ее отставил, наняв новую кухарку, и велел заниматься только ребенком, для которого специально приглашал доктора. Парнишка, благодаря неусыпным хлопотам, наливался в тельце, пускал пузыри и бойко чмокал материну грудь, зажмуриваясь от удовольствия. Вечерами Тихон Трофимович брал на руки Белянку, приходил в комнатку к Феклуше и подолгу просиживал, глядя на мальца, испытывая неведомое ему раньше чувство умиления. Тишина, покой, благодать – большего он и не желал в такие вечера. И поэтому крик Феклуши о том, что она отправится следом за Петром, заставил его загрустить, потому что оставаться одному в своем доме ему совсем не хотелось. Вот если бы Петр был здесь же, Тихон Трофимович ни минуты бы не раздумывал: оделил бы их с Феклушей деньгами, пристроил бы к своему делу, определил бы за наследников – живите, ребята, плодитесь, радуйте старика… Да в этом и закавыка вся – если бы…
Вечером Тихон Трофимович взял на руки Белянку, которая сразу же свернулась мягким пушистым клубком в согнутом локте, и прошел в комнату к Феклуше. Та как раз перепеленывала Ванюшку, и малец, недовольный доставленным беспокойством, таращил круглые глазенки и ревел, разевая беззубый рот с розовыми деснами. Феклуша ворковала над ним, укладывая ручки и ножки, плотно заворачивая маленькое тельце в чистые пеленки. Пригревшись в них и в теплых материных руках, Ванюшка разом успокоился, плямкнул губешками и уснул.
– Спать-то хоть дает? – участливо спросил Тихон Трофимович.
– Да как когда, – улыбнулась Феклуша, – иной раз и уросит.
– Раз уросит – бойкий будет, – Тихон Трофимович погладил Белянку и присел на краешек лавки. Помолчал, собираясь с духом и сказал: – Я вот что, девка, надумал. Коли уж ты собралась следом на каторгу, вижу – не отговорить тебя, так вот знай и Петру скажи, по-бабьи скажи, тонко, чтобы он уразумел… Наследников у меня нет, один я, как перст, дело передавать некому. А веку мне недолго осталось, но я еще потелепаюсь, пока вы не вернетесь. А вернетесь – все в свои руки возьмете. Уяснила?
Феклуша уложила сынишку в зыбку, качнула ее, прислушалась к ровному дыханию и только после этого подошла и тихо села рядом с Тихоном Трофимовичем на лавку, прижалась щекой к его могучему плечу.
– Тихон Трофимыч, я за вас каждый раз молюсь в церкви, за здравие, и благодарна буду, до конца веку. Столько добра сделали! А вот наследства не надо, живите лучше долго. Да и раньше времени этот разговор – нам еще вернуться предстоит… Когда это будет?
– Вернетесь, – твердо вымолвил Тихон Трофимович и засопел, громко хлюпая носом, украдкой смахивая с ресниц тяжелые слезы…
…В начале сентября Феклушу отправили вместе с Ванюшкой в дальний путь – в неведомый Нерчинск.
32
Стекали быстрые дни, месяцы и годы, как вода в Уени.
Все той же прежней жизнью жил великий сибирский тракт, не замирая круглый год ни днем, ни ночью.
Но новое, как всегда неизвестное, накатывало неумолимо. Сначала были только невнятные слухи: построят, будто бы, вместо тракта неведомую чугунку и будут по ней возить грузы. А чугунка та – вся железная, и машина, доселе невиданная, которая станет по той чугунке ездить, – тоже железная. Не верилось… Мужики обсуждали эти слухи на разные лады, веря им и не веря и больше всего тревожась лишь об одном – а как же тогда с ямщицким промыслом?
Никто ничего толкового объяснить не мог, даже староста Тюрин, который на все вопросы отвечал просто:
– От начальства указаний не было. Будут – скажу. И не лезьте с глупостями, давайте лучше в воскресенье городьбу на поскотине поправим, намедни прошел – четыре пролета сломаны…
Мужики, обескураженные, отступали от старосты, чесали в затылках, долго еще толпились кучками, разговаривали и расходились по домам.
В самый разгар этих слухов и разговоров пожаловал в Огневу Заимку, после долгого перерыва, Тихон Трофимович Дюжев вместе со своим компаньоном Дидигуровым. Не успели они глотнуть чаю с дороги и отведать стряпни Степановны, как стукнула калитка и прибыли гости – Иван Зулин и Захар Коровин. Помялись у порога и приступили все с теми же вопросами: что это за штука такая – чугунка и что теперь с ямщицким делом будет?
Тихон Трофимович усадил гостей за стол, велел Степановне, чтобы еще угощений подсыпала, налил винца, а на все вопросы лишь рукой махнул в сторону Дидигурова:
– Вот его спрашивайте, он парень бойкий – все скажет…
Дидигуров пошоркал пимами под столом, отставил в сторону чашку с чаем и, порывшись в своем саквояже, вытащил сложенную газетку, бережно развернул ее и тоненьким, писклявым голосишком своим стал читать:
– «Ваше Императорское Высочество! Повелев ныне приступить к постройке сплошной через всю Сибирь железной дороги, имеющей соединить обильные дары природы сибирских областей с сетью внутренних рельсовых сообщений, Я поручаю Вам объявить таковую волю Мою, по вступлении вновь на Русскую землю, после обозрения иноземных стран востока. Вместе с этим возлагаю на Вас совершение во Владивостоке закладки разрешенного к сооружению, на счет казны и непосредственным распоряжением правительства, Уссурийского участка Великого Сибирского рельсового пути. Знаменательное участие Ваше в начинании предпринимаемого дела послужит полным свидетельством душевного Моего стремления облегчить сношения Сибири с прочими частями Империи, и тем явить сему краю, близкому Моему сердцу, живейшее Мое попечение о мирном его преуспеянии. Призывая благословение Господа на предстоящий Вам продолжительный путь по России, пребываю искренно Вас любящий Александр».
Дочитав, так же бережно сложил газетку и вернул в саквояж на прежнее место.
Ивану с Захаром этого показалось мало, и Дидигуров битый час рассказывал про Наследника Государя, который после путешествия по чужим странам вернулся в Россию, про то, что, согласно царскому рескрипту, строительство начнется по всей Сибири, рассказывал про чугунку, про паровозы и вагоны, про то, как укладывают шпалы и рельсы, и поверг в конце концов мужиков в полную растерянность.
– А мы-то куда?! – воскликнули они в один голос.