Ямщина
Шрифт:
– Ребеночек мой…
– Здеся он, на руках у меня. Боюсь, девка, не жилец он, шибко уж раньше срока ты им опросталась. Хорошо хоть отруби успела схватить, обложила его отрубями, держу вот… Парень родился. Будто чует, даже не пикнет.
– Дай мне его.
– Держи, не разматывай только, чтоб отруби не высыпались. Нашарила? Ну и держи.
Феклуша в темноте осторожно обняла руками маленький сверток, прижала его к груди, услышала легкое, едва различимое дыхание и успокоенно улыбнулась, даже забыв спросить – почему они оказались с хозяйкой заимки в какой-то тесной яме, в непроглядной темени? Хозяйка же, не дожидаясь расспросов, заговорила
– Как пальба началась, мы тебя сюда и перетащили. Схорон здесь у нас, сроду никто не найдет. Только бы мужика моего не зашибли.
– А он где?
– Да тоже, поди, воюет. Страх, что творится! Как зачали стрелять, меня прямо ознобом окатило. Ну, даст Бог, пронесет…
«И Петр Алексеич там… А там стреляют… – эта мысль, внезапно появившись, тут же слилась с тревогой за ребенка и Феклуша сторожко прислушалась к его дыханию. Дышит… – Сколько же нам тут сидеть? Господи, только бы не убили, только бы кровиночка моя выжила…» Феклуша теснее прижимала к себе теплый сверток, ладонями, грудью ощущала, что там, пересыпанная отрубями, – живая жизнь. Ее жизнь. И от этого сознания она беззвучно заплакала, и слезы, которые она не могла вытереть, вольно скатывались по щекам.
– Господи, хоть бы одним глазком взглянуть – чего там деется, – вздохнула хозяйка и замолчала, ворочаясь в тесном пространстве и невольно тыкая Феклушу в бок острым локтем.
А делалось наверху, во дворе заимки, страшное, кровавое дело.
Боровой был ранен в ногу и отползал, пятная снег бурыми пятнами, в сторону от крыльца, чтобы укрыться в подвале, к которому вели крутые ступеньки. Какое-никакое, а все-таки за этими ступеньками было укрытие. А если еще вход в подвал не заперт… Ваня-конь, как мог, прикрывал отползающего Борового, но в него самого палили столь густо, что он, распластавшись на земле, то и дело совался лицом в снег, оберегая голову.
Действовали нападавшие зло, напористо и даже не обращали внимания на свои потери: один из раненых истошно кричал, прижимая к животу руки, но к нему никто не попытался даже приблизиться и он в безнадежности елозил по снегу раскинутыми ногами, похожий на черного жука, не до конца придавленного сапогом.
Возле бани лежал толстенный сосновый сутунок. Нападавшие сдвинули его, оторвав от примерзлой земли, и покатили к крыльцу, укрываясь за непробиваемой толщей дерева. Они толкали сутунок перед собой руками, он медленно, будто нехотя, переворачивался, и три человека ползли за ним. До крыльца, до распластанного на земле Вани-коня, оставалось совсем немного. Боровой между тем добрался до ступенек подвала и кубарем скатился вниз. И как только он скатился, Ваня-конь перекатом, не поднимая головы, устремился навстречу сосновому сутунку, а когда до него осталось мизерное расстояние, вскочил на ноги, махом перепрыгнул его, успел выстрелить в одного из ползущих и в неимоверно быстром, прямо-таки конском скоке пересек двор и вылетел в открытые ворота. Вслед ему запоздало хлопнуло несколько выстрелов. Мимо…
По лестнице, прислоненной к пологому скату сеней, один из нападавших быстро вскарабкался на крышу, растолкал жерди и сверху обрушился на Петра. Подоспели еще двое и махом его скрутили.
Все было кончено. Лишь один Боровой оставался отсиживаться у входа в подвал, но его не торопились оттуда выкуривать – только держали под прицелом, дожидаясь, когда он сам высунется.
Петра тычками загнали в дом, накрепко связали руки, велели сесть на лавку. Шею у него неимоверно ломило,
– Ворота заперли? – послышался с крыльца твердый, командный голос. В ответ – неразборчивое бурчанье, и снова: – Ворота закрыть! Я неясно сказал?!
Быстрые шаги – и в дом, нагнув в дверях голову, вошел высокий человек в распахнутом полушубке. Шапки у него на голове не было, и длинные волосы вольно торчали во все стороны, как и борода, похожая на растрепанный веник. С правой стороны на висок выползал широкий багровый шрам. Свежий, еще не затянувшийся как следует. Что-то неуловимо знакомое было в этом человеке, но Петр никак не мог вспомнить.
– Встать!
Петр неторопливо поднялся. На него в упор смотрели серые леденистые глаза. Человек еще ближе придвинулся к Петру и, не моргая своими леденистыми глазами, сказал:
– Здравия желаю, господин Щербатов. Что, никак не признаете? А мы вас не забыли. И вас помним, и Мещерского, и еще кое-кого. Всех помним! И в любом случае, – приставил револьвер к подбородку Петра, – в любом случае уж для вас-то мы пули не пожалеем. Вы для меня пожалели, а я для вас – нет!
«Никольский?! Не может быть! Неужели тот слизняк, которого я не пристрелил, так разительно изменился?»
– Вижу, что удивлены. Вижу… Как же! Подарили жизнь раздавленному трусливому человечку, а он взял да и явился в другом обличии. Я тогда, после вашего визита, настолько испуган был, что даже к полковнику Нестерову бегал услуги свои предлагать. И служил ему! А потом плюнул. Надоело бояться. Взял револьвер и посреди белого дня отправил на небо городового. Подошел и застрелил. И скрылся. Этого оказалось достаточно. Перешагнул через себя и – другой человек. Ваш вшивый психологический эксперимент, господин Щербатов, полностью провалился. Пшик! И застрелить мне теперь вас – все равно что муху прихлопнуть. Я понятно говорю?
Петр молчал. «Прав Никольский, – думал он, – стрелять надо было, сразу и не задумываясь».
– Я понятно говорю или нет?
Не открывая рта, Петр кивнул головой.
– Где тетрадь Гуттенлохтера? Какой маршрут? Можно ли сплавиться по реке? Когда вы собирались выходить? Вопросы несложные, ответить на них можно без всякого труда. Если ответите – я вас отпущу. Если нет… – ствол револьвера, еще теплый от стрельбы, плотнее притерся к подбородку.
Петр сел на лавку и вытянул ноги. Снизу вверх посмотрел на Никольского, негромко ответил:
– Стреляй, я смерти не боюсь, я боевой офицер, я каторгу прошел. И ты хочешь меня напугать? Время зря потеряешь. А тетради здесь нет, она в другом месте, и маршрута я не знаю, от меня все скрывали. Я здесь так, для подхвата… – Петр говорил эти слова ровным, спокойным голосом, а сам лихорадочно прогонял одну мысль за другой и, ухватившись за нечаянно пришедшую ему придумку, уже следовал только ей: – Тетрадь в другом месте, там же профессор Гуттенлохтер, который тронулся умом. Здесь только перевалочный пункт, и добираться отсюда еще верст сорок, по бурелому.