Ямщина

Щукин Михаил Николаевич

Оказалось, что пришел староста Тюрин. Непохожий на самого себя и донельзя растерянный, даже большущая окладистая борода и та была взъерошена и будто сдвинута набок. В руках – бумага, свернутая в трубочку, и он перекладывал ее из ладони в ладонь, словно она обжигала кожу и не было никакого терпения держать ее.

– А я уж думал – варнаки какие нагрянули, так шибко в ворота долбятся, – пошутил Тихон Трофимович.

Но поздний гость на его шутку не отозвался; не здороваясь и забыв лоб перекрестить, он прошел к столу, выкрутил до отказа фитиль в лампе, отчего в спаленке стало светло, как днем, и грузно шлепнулся на стул, будто шматок сырого теста.

– Тут покруче забота

навалилась, Тихон Трофимыч, така забота, что варнаки по сравненью с ей – тьфу, семечки! – Тюрин перевел дух, выложил на стол бумагу и шепотом, оглянувшись, выговорил: – Царевич к нам едет…

– Куда? В Огневу Заимку? – опешил Тихон Трофимович.

– В том-то и дело, что через нас поедет. В волости я седни был, в Шадре, по вызову, начальства нагрянуло видимо-невидимо, настращали и бумагу вот выдали. Велено на сходе ее зачитать, ну и сделать все в точности, как там прописано… – Тюрин помолчал, со свистом потянул носом и вздохнул: – Не было печали… Ты уж, Тихон Трофимыч, пособи мне, ты человек бывалый, со всяким народом видался, не то что я – тележного скрипа пужаюсь…

– Да в чем же я тебе пособлю? – развел руками Тихон Трофимович.

– Вот прочитай эту бумагу, а после скажешь.

Тихон Трофимович помедлил и развернул скрученную в трубочку бумагу. Она оказалась толстой, лощеной и даже слегка поскрипывала. Четким каллиграфическим почерком с красивыми завитушками на ней было написано:

«Шадринскому волостному правлению

Во время проезда в начале июля месяца Его Высочества Наследника Цесаревича Николая Александровича, Его свиты и других высокопоставленных лиц, а равно и для чиновников, имеющих сопровождать Его Высочество, потребуется на каждой станции по Московскому тракту до 200 лошадей.

Имея в виду, что ни на одной из почтовых станций такого количества лошадей не имеется, а равно и нет во многих селах и деревнях по Московскому тракту, я поручаю волостному правлению вопрос этот разрешить немедленно и при этом нужно:

1. Немедленно, сейчас же, выбрать ямщиков, примерно по 10 экипажей, кроме нарочных, курьеров и т. п. На каждую станцию всем этим ямщикам составить список, который по каждой станции отдельно предоставить ко мне, указать тех ямщиков, которые повезут Его Величество, Его свиту, Томского губернатора и других высокопоставленных лиц примерно на 6 экипажей.

Раз составленный список изменению уже подлежать не может, так как каждого ямщика я должен знать лично и разъяснить ему порядок езды.

2. Кто и сколько должен доставить лошадей, из какой деревни, тоже должен быть составлен список и для предварительного обучения езды, по моему требованию, они должны явиться к сроку, мною назначенному, в известный пункт. Обучение будет проводиться при участии чиновников Г. Губернатора и почтово-телеграфного, при чем назначенные ямщики должны быть прилично одеты, сбруя новая с лишним запасом веревок, постромок и т. п. Лошади должны быть выбраны смирные, выносливые, не бешенные, красивые. В первые же четыре экипажа подобрать одномастных.

3. Сейчас же разрешить вопрос о фураже, необходимом для кормления лошадей в ожидании Его Высочества, так как ямщики с лошадьми должны явиться каждый на свою станцию за 10 дней до приезда Его Высочества. В продолжение этого времени снова будут делаться проездки лошадей и обучение ямщиков, причем в ямщики должны быть выбраны люди хорошие, благонадежные, хорошо умеющие управлять лошадьми.

Окружной исправник Артоболевский».

Прочитав до конца казенную бумагу, Тихон Трофимович заволновался, что случалось с ним крайне редко, и сначала даже не нашелся что сказать, только крутил головой и удивленно хмыкал.

– Вот

и я говорю, – подал голос Тюрин, – невиданное дело. Чуть оплошка – и мордой в грязь. А нам в грязь никак нельзя – прославят по всей округе да еще прозвище какое прилепят – так прилепят, что и внуков дразнить будут.

– Постой, постой, ты про каких внуков несешь? – удивился Тихон Трофимович.

– Да хотя бы про своих, – Тюрин даже рассердился на непонятливость хозяина, – у нас народ вострый, чего прилепят – сроду не отмоешь. Шадринских вон до сих пор говноедами кличут. А за что? Причину-то уж забыли все, а прозвище осталось. Причина какая? Да такая, простая. Лет двадцать назад приехали к ним крестьянский начальник с урядником со смертоубийством разбираться. Мужика одного по пьяному делу на Масленицу порешили, колом по башке навернули, из него и дух вон. Правда, сам-то мужик занозистый был, сам напросился, назадирался. Ну, мертвого не подымешь, а в тюрьму своего отправлять, который колом махнул, – жалко. Вот и решили молчать, а говорить только одно: покойный спьяну сам об заплот голову расшиб. Как решили, так и сделали. Урядник с крестьянским начальником и так и эдак, а шадринские ни в какую, одно твердят: покойный сам порешился, спьяну. И до того у них дошло, что староста зачерпнул пригоршню из свежей лепехи коровьей да и давай жевать – вот, дескать, вам доказательство, что народ не врет ни капли. Урядник-то покрепче оказался, а крестьянский начальник сблевнул. А когда отпыхался, водки потребовал, выпил и говорит уряднику – поехали, говорит, по домам, все равно ничего не добьемся, говноеды они и есть говноеды. Вот…

– А ты чего боишься? – развеселился Тихон Трофимович, – что царевич тебя говно жевать заставит?

– Не шуткуй, Тихон Трофимыч, не до шуток.

– Да ладно тебе, раньше времени не помирай. Коли помощь потребуется – пособлю. Да только я так думаю, что все тебе расскажут – и куда идти, и чего говорить, и как голову держать. Все растолкуют.

Тюрин, вроде бы, успокоился, даже согласился чаю выпить, но едва только отхлебнул первый глоток, как сразу же и вскинулся, вспомнив:

– Вот еще беда – надо будет Митрия Зулина куда-то спрятать на то время.

– А зачем его прятать? – удивился Тихон Трофимович, – он парень тихий, безвредный.

– Тихий-то тихий, а с глузду окончательно съехал. Пророчествует, все страхи небывалые предсказывает. А ну как вылезет с глупым словом? И Зулиным про то сказать неловко – чай, не последние люди в деревне… Ты с имя в дружбе, Тихон Трофимыч, возьми труд, поговори ласково. Пусть они на тот день, когда царевич проезжать станет, припрячут куда-нибудь Митрия-то. Уж не откажи мне в услуге…

– Поговорить-то поговорю… А что с Митрием? И в самом деле?

Тюрин вздохнул и утвердительно кивнул головой.

34

Митенька об этой тревоге старосты, конечно, ничего не знал и жил так, как он жил в последнее время среди внезапных видений, которые накатывали на него не только по ночам, но и посреди белого дня. Иногда ему даже казалось, что кто-то, незримый, но властный, заставляет его видеть даже то, чего он сам, Митенька, совсем не желал. Порою он пугался увиденного так, что начинал дрожать, как в лихорадке, руки ходили ходуном и он никак не мог их успокоить. Дрожь проходила только после того, как об увиденном он кому-нибудь рассказывал. Чаще всего его выслушивала Марья, но в последнее время видения становились настолько пугающими, что Митенька стал пересказывать их и другим людям, столь горячо и торопливо, что даже не замечал соболезнующих взглядов или плохо скрытой ухмылки.