Яд-шоколад
Шрифт:
Ася молчала. Пустые глазницы, прикрытые сморщенными веками, смотрели прямо на Катю.
И та чувствовала, что страх ее… ненависть… боль… слезы… слезы закипают внутри.
— Ася, пожалуйста, я вас очень прошу, помогите нам.
Слезы… Ася Раух услышала их.
— Его же поймали, он в психушке, — сказала она.
— Да, он там. Но речь может идти о других жертвах. Вы единственная, кто… Ася, пожалуйста. Я все понимаю. Я никогда бы к вам не пришла, не посмела побеспокоить, напомнить все вновь. Но нам очень нужно. Помогите нам. О чем он с вами говорил?
— Что
— Вы помните его голос?
— Никогда не забуду.
— Да, вы его опознали тогда по голосу. Оказали неоценимую помощь, — Катя достала из сумки диктофон, включила на перемотку. — Какой у него был голос? Низкий, высокий, тихий, громкий, мужской или же измененный?
— Страстный, — сказала Ася. — Мужской, очень страстный. Красивый голос.
— Красивый?
— Жуткий.
— А вот сейчас он говорит… послушайте, — Катя включила диктофон.
Я не присутствовал. Я сидел в коридоре. Отдал все медицинские документы…Щелк! Следователь или кто он там у вас прочел медкарту и справки… Только разговора не получилось, буквально минут через десять он открыл дверь и сказал, что мы можем идти, все свободны.
— Ася, вы узнаете голос?
— Да, это он, — уверенно сказала Ася. — Только спокойный тут.
Полковник Гущин не произносил ни слова. Все время, пока в комнате звучала запись голоса Романа Шадрина-Веселовского — отчима, запись, включенная Катей.
— Неужели его освободят? — спросила Ася.
— Нет, — Катя покачала головой. — Но нам необходима ваша помощь.
— Я понимаю. Спрашивайте.
— Что он вам еще говорил тогда?
— Что я недостаточно хороша для него. Не мила и не желанна, — сказала Ася. — И что, если я думаю, что он недостаточно хорош… не обладает, чем должен…
— Не обладает, чем должен?
— Да. Он говорил… очень интимные вещи мне. Про то, что у меня между ног, — сказала слепая. — Про то, что мой сок ему не нужен, но что он все равно возьмет меня… трахнет. Это чтобы я помнила его, чтобы я запомнила его.
— Он пытался вас изнасиловать?
— Он трогал меня. Он трогал меня всю. И там тоже, — слепая смотрела прямо на Катю. — Он трогал меня. И говорил, что не хочет касаться, что брезгует мной. И при этом он трогал меня всю!
— Ася…
— Он трогал меня. Но говорил, что любит другую.
— Любит другую? Он назвал имя?
— Нет, просто шептал, что любит другую, а сам в это время…
— Ася, он не говорил вам, что он Андерсен?
— Нет. Он трогал меня, а я не могла пошевелиться. Он говорил, что трахнет меня, что наполнит меня своим семенем, а потом набьет меня… мою матку грязью, всю меня, мой рот… Будет больно…
Полковник Гущин шагнул к Асе и крепко обнял ее, прижал к себе.
— Ну все, все, все, — сказал он. — Девочка, успокойся. Милая моя, хорошая девочка, успокойся, не надо больше.
— Потому что я сама грязь, — прошептала Ася. — Под ногами той, другой… кого он любит…
— Ася, он никого не любит, — Катя снова включила запись. — Значит, у него был красивый мужской голос?
— Да. Очень.
— Как здесь?
Что мы можем поделать с больным разумом? Ничего. Только прощать. Принимать все, что случилось, как данность. И прощать.
Голос Дмитрия Момзена. Беседа в особняке в Пыжевском.
— Да, как здесь. Вот так точно он говорил и со мной, — слепая кивнула.
— Этот человек?
— Да.
— Этот красивый голос?
— Этот голос.
Катя показала полковнику Гущину жестом — выйдем на минуту.
— Ася, мне нужно позвонить по телефону, — сказал он. Он все еще крепко держал девушку за руку.
— Да, конечно.
Они вышли в коридор. Там — сторожевая команда: бабушка и тетка.
— Я пару раз вмешаться хотела, — объявила тетка. — Но врач мне сказал — любая встряска Аське полезна. Депресняк гораздо хуже, когда она вся в себя погружается. В свои суицидальные мысли. По какому поводу вы приехали опять через столько времени?
— У нас неладно с опознанием по голосу, — честно ответила Катя. — С вашего позволения, можно мы с полковником поговорим на кухне одни?
— Конечно. Там на плите лапша варится, курица, не обращайте внимания, — сказала бабушка.
Они прошли на кухню. Суп булькал на плите, исходя паром.
— Федор Матвеевич, чтобы у вас не осталось уже никаких сомнений, — сказала Катя, поднося к лицу Гущина свой диктофон, — скажите что-нибудь очень интимное. Не мне вас учить, вы мужчина. Произнесите что-то очень страстное, сексуальное, что говорили раньше своим… ну вы знаете, кому.
— Слушай, чего ты добиваешься?
— Говорите, Федор Матвеевич. Это нужно для дела. Нам необходимо окончательно убедиться.
— У тебя глаза красивые…
— Нет, это не то. При ней про глаза вообще не упоминайте! И потом ОН говорил с ней не так.
Гущин посмотрел на диктофон, потом на потолок, стараясь не встречаться с Катей взглядом. Он вдруг покраснел как мальчишка — так весь и вспыхнул.
— Я тебя хочу, — глухо произнес он. — Я хочу тебя… Возьму тебя, войду твердо и глубоко, закричишь у меня громко, запомнишь меня, будешь вся моя, только моя.
Катя щелкнула кнопкой диктофона.
В комнате, похожей на больничную палату, она сказала слепой:
— Ася, у нас тут еще одна его запись. Это он уже в больнице… Воображает себе.
Я хочу тебя… войду глубоко… запомнишь… будешь вся моя…
На записи голос полковника Гущина звучал так, как никогда не звучал ни в кабинете управления розыска, ни в беседах с друзьями, ни на задержании, ни во время дружеской вечеринки в баре.
— Да, да, это он! ОН говорил это тогда! — воскликнула Ася, она так и встрепенулась в своем кресле. — Он говорил это той, другой, своей! И при этом лапал меня, как продажную девку. И я еще не знала, что он меня ослепил!!