Ячейка
Шрифт:
– Вернемся к тебе домой, – откликнулась Хелин.
Этого путешественник не ожидал.
– Ко мне домой?
– Да, – подтвердила она, беря дело в свои руки, – Я хочу тебя кое о чем спросить.
– Ладно, – откликнулся Гарс, подстраиваясь.
– Расскажи мне о постояльцах, которые сейчас у тебя проживают.
Консул взглянул на нее с новым интересом.
– У меня остановились монахини-цистерцианки. Милейшие женщины…
– Нет, меня интересует другое, – мотнула головой девушка, – Расскажи мне про художников.
Глава 5
У Гарса была своя манера ходьбы –
– Два художника. Один постарше, другой помоложе – молодой вроде недавно открыл свою собственную мастерскую. Их пригласили для украшения города – весьма распространенная вещь в Средневековье, если своими силами управиться не успевают. Все эти флаги, полотна – он махнул рукой в сторону украшенных домов, – костюмы… И многое другое. В резиденции герцога, Бинненхофе, будут дополнительные изыски, которых нам, простым смертным уже и не увидеть. Для этого тоже требуются художники, ювелиры, скульпторы и остальные мастера. Кто-то совмещает эти умения и вообще проявляет себя в самых различных сферах – как, например, Да Винчи, который родится через тридцать с лишним лет. Я читал о художниках – даже известных художниках, – расписывающих щиты, интерьеры, декорирующих корабли… На больших праздниках для них всех всегда найдется работа. Эти двое – из той же братии, одни из многих. А теперь, Хелин Руммер, рассказывай о своих настоящих планах. Что-то мне говорит за то, что больше о них никто в «Аэтернум Трэвел» не знает, так ведь?
Консул остановился и вперил в нее испытующий взгляд, давая понять, что не сдвинется дальше без встречной откровенности. Хелин замешкалась. Но выбора не было. Приходилось раскрывать карты.
– Это лишь гипотеза, которую я хочу проверить, – начала путешественница, удерживаясь, чтобы о нетерпения не схватить Гарса за рукав и не потащить насильно. Подобное поведение не соответствовало манерам девушек Средневековья. Вместо этого она отвернулась и прибавила шаг, глядя перед собой – ученый вынужден был за ней поспевать.
– Каждый раз Годарт и я возвращаемся обратно из твоей комнаты, – на ходу пояснила историк, – Во время прошлого перемещения я отлучилась в секретную уборную на первом этаже. Которая чуть более осовременена.
– Да, – улыбнулся Гарс, – Та, что в дальнем конце коридора, за кухней… Я позаимствовал более позднюю историческую задумку. Стульчак, стилизованный под сундук с откидной крышкой, а вся комната в целом замаскирована под кладовую с различной хозяйственной утварью.
Хелин была не уверена, что сейчас подходящий момент для подобного обсуждения.
– Она самая. Но. Когда я проходила гостиную, я услышала разговор двух твоих жильцов, тех художников. Они обсуждали въезд герцога – и! – красного льва, читавшего стихи. Я заинтересовалась и остановилась послушать. Это было бы невероятным совпадением, если прямо в нашей начальной и конечной точке путешествия остановились на ночлег создатели одного из главных гвоздей сегодняшней программы.
Налетевший ветер заставил ее поежиться и прибавить шагу.
– А что было дальше? – не сдавал позиций консул, – Ты не можешь тащить меня волоком из-за красивого льва на шарнирах, я не поверю! Что
Хелин закручивала и раскручивала медальон на шее, не решаясь продолжить. Она воссоздала в памяти полутемный коридор с приоткрытой дверью, небольшой сквозняк, запахи с кухни, обрывки речи. Ученый не отрывал от нее взгляда.
– Я не так чтобы хорошо знаю средненидерландский диалект, но меня неожиданно зацепило, как они друг друга называли, – призналась девушка, – Я все думала, что это напоминает. И вдруг, спустя несколько дней, меня осенило. Ты ведь упоминал, что они прибыли из Маасейка? («Я упоминал?» – пробормотал Гарс, но тут же махнул рукой, осознав, что если подобное и имело место быть, то в другой день, о котором он не помнит). Так вот, Гарс, они называли себя Хуберт и Иоанн. Понимаешь? – она пыталась разглядеть, улавливает ли он, что она хочет донести, – Хуберт и Иоанн из Маасейка!
Консул несколько секунд пытался разобрать, к чему она клонит, затем на его лице медленно начало проступать осознание.
– Ты думаешь, что они те…-
– Я уверена, что да! – выпалила Хелин и, переведя дыхание, продолжила уже спокойнее, – Я сверила источники. Сейчас мы в 1419-ом году. Иоанн, он же Ян, начнет свою грандиозную карьеру именно тут, в Гааге, придворным художником в суде, правда только в 1422-ом, через три года. Он прибудет сюда по приглашению Иоганна III; считается, что герцог увидел его картины еще во время одной из своих прошлых поездок – Маасейк входил в подконтрольное ему до 1417-ого года Льежское епископство. Однако разве это противоречит тому, что Ян со своим учителем могли приезжать в Гаагу и ранее? Ведь Иоганн, выходит, уже потенциально их знал?
– Все возможно, – подтвердил Гарс, погрузившись в свои мысли. Он припоминал что-то и взвешивал, прищурив глаза, периодически одобрительно кивая.
Хелин до последнего опасалась, как ее теория будет звучать вслух. Но коллега, казалось, отнесся к высказыванию со всей серьезностью.
– Если я права, сейчас у тебя в доме находятся двое людей, работы которых перевернут все европейское искусство.
– Навскидку все может сойтись, – поддержал ее спутник, снова переведя взгляд на дорогу, – Остается только подтвердить.
– Если все так… – она задержала дыхание, – То у нас есть уникальный шанс лично познакомится с Яном и Хубертом ван Эйками.
Они подходили к дому. Гарс смотрел на родные стены так, как будто видит их впервые.
– Ян ван Эйк… – протянул консул, пробуя это имя на вкус, – Не могу в это поверить. У меня в гостях все это время! Я никогда не думал, что могу увидеть или поговорить с ван Эйком, – он вскинул в воздух запястья, как если бы намочил ладони, и прищурился, – Если позволишь, мне нужна минута. Это очень неожиданная новость.
– Ван Эйк – непревзойденный мастер фактуры и тканей, – перечисляла Хелин, – И портретов. Он первым создал светский портрет. Даже современники называли его князем среди живописцев столетия.
– Сколько ему сейчас?
– От 29 до 34 лет.
Гарс запустил пальцы под головной убор и застыл в этой позе, держась руками за волосы.
– Это до периода, когда он стал придворным художником. И до периода, как он сколько-нибудь прославился. Даже до того, как они с Хубертом рисовали Гентский алтарь! Мы же про этот этап жизни вообще ничего о нем не знаем!