Я

Мартин Рики

Через несколько недель я вернулся домой, но мы продолжали наши отношения даже на таком большом расстоянии. Это было нелегко, потому что большинство выходных кому-то из нас приходилось лететь на самолёте несколько часов, чтобы увидеть другого. Но я очень любил его. Однажды я даже предложил уехать куда-нибудь, оставив всех и жить вместе… Азия, Европа, куда угодно. Мы были молоды, и я действительно чувствовал, что лучшее, что мы могли сделать, это оставить всех и двигаться дальше вместе. Меня не волновало, что будет с моей карьерой или что произойдёт, если я расскажу миру, что я гей. Ничто больше не имело значения.

Но он так не считал.

«Рики, у тебя очень светлая

миссия в жизни», - сказал он мне. «Ты управляешь массами людей. Ты действительно можешь воздействовать на людей. Ты сейчас находишься в той точке своей карьеры, когда можешь достичь ещё большего, чем я. Впереди у меня ещё много работы, и если что-то плохое произойдёт между нами, ты неизбежно будешь винить в этом меня, меня, потому что я не остановил тебя…. А я не могу этого допустить».

В то время его слова глубоко тронули меня, но я всё равно попытался убедить его всеми возможными средствами, что мы, по крайней мере, должны хотя бы попробовать. Но он отказался. В конце концов, я думаю, он был прав. Я думаю, он просто не был готов к тем отношениям, которые я хотел, чтобы у нас были.

А может быть, я просто любил его больше, чем он меня, или, может быть, он должен был найти себя в других аспектах своей жизни. Кто знает. На самом деле, мы встряхнули друг друга; в то время, когда я был с ним, я перестал бояться моей сексуальности, и я готов был противостоять этому и заявить об этом всем и каждому, кто был готов слушать. Я признался маме в этих отношениях. Когда всё закончилось, она заметила, что я очень грустный и спросила: «Кики, ты влюблён?»

«Да, мамочка», - ответил я. «Я безумно влюблён».

«Ааааааа», - ответила она. «Ты влюбился в мужчину?»

«Да, мама. Это мужчина».

Когда отношения закончились, я сказал себе, что это, возможно, не мой путь. Мне было больно; я чувствовал себя брошенным, одиноким, сломленным. Испытывать столько боли казалось неестественным, поэтому мой инстинкт убедил меня, что быть с мужчиной было ошибкой. Я запер свои чувства глубоко внутри, и снова стал встречаться с женщинами, в надежде, что с одной из них я, наконец-то, найду свою настоящую любовь. Даже когда мой инстинкт советовал мне задаться вопросом, что произойдёт, если я решу принять мою сексуальность в этот момент своей жизни; на самом деле я вижу, что этого бы не произошло, потому что это был не подходящий для меня момент, кроме того, было ещё много вещей, которые я должен был пережить, прежде чем наступит тот самый момент.

ЛИЧНОСТНЫЙ КРИЗИС

ОТНОШЕНИЯ с этим человеком позволили мне испытать много эмоций, но в ближайшие годы я смог испытать их ещё больше. Я узнал, что очень легко потерять себя, испытывая боль. Боль появляется, она соблазняет тебя, и ты идентифицируешь себя с ней до тех пор, пока не начинаешь верить, что это и есть жизнь. Когда у тебя тяжело на сердце, в большинстве случаев критерии боли и облегчения становятся размытыми, и легко застрять в том, что ты уже знаешь, в боли. Мы теряем нашу память и забываем моменты спокойствия, когда всё было хорошо и имело значение. Это нормально испытывать боль – это значит, что ты человек. Чувствовать – это очень важно, но вы не должны зацикливаться на печали, страдании, злобе слишком долго, потому что они неизбежно вас уничтожат.

Однажды мой друг сказал мне то, что очень помогло мне: «Когда ты чувствуешь, что застрял и всё вокруг кажется ужасным, борись!» Это правда. Ты должен бороться. Ты должен чувствовать. Ты должен двигаться вперёд. Когда я плохо чувствую себя, я говорю об эмоциях, последнее, что я хочу, чтобы люди знали, это то, как я себя чувствую. Мой дед всегда

говорил мне: «Иди по жизни, держа руки в карманах, и пусть люди думают, что они полны денег». Он имел в виду то, что ты никогда не должен позволить людям увидеть себя изнутри. Я думаю, что этот урок остался со мной, потому что и по сей день я не хотел бы, чтобы люди видели, когда мне плохо. Я очень уединённый человек, и я всегда делюсь своей радостью, болью, переживаниями только с несколькими близкими людьми, составляющими мой окружение. Естественно, я живу, чувствую, страдаю, но я не вижу смысла демонстрировать мою боль везде и всюду, где я появляюсь.

Но говоря это, сегодня я чувствую, что знаю, как быть в курсе моей боли, и работать не обращая на это внимания, духовно, с силой и уверенностью. На протяжении всей моей жизни, я мало-помалу приобрёл духовные знания, которые нужны мне, чтобы покончить с чем угодно, что причиняет мне боль, и идти вперёд только с теми вещами, которые придают мне сил.

Конечно, я знаю, что всегда есть место для чего-то лучшего, но, по крайней мере, я знаю, что могу остановиться опасаясь боли. Если я сталкиваюсь с этим в жизни – а я знаю, что боль будет всегда и нет никакого способа искоренить её – я знаю, что нужно делать, если столкнусь с ней и преодолеть её благодаря силе и уверенности.

Однако, когда я расстался с этим человеком, я чувствовал себя очень потерянным, и вся энергия, которую я вложил в любовь к нему, теперь переросла в размышления. Я проанализировал всё. Я старался понять, что со мной случилось. То, что я испытывал к нему было очень сильным, очень интенсивным, но теперь, когда его уже не было со мной, я столкнулся со страшной бездной моей сексуальности. Я не знал, что делать со всеми этими чувствами; я боялся их интенсивности и мне было страшно, что я испытывал их к мужчине. Так же, как я набрался смелости, чтобы признаться, что хочу быть с этим человеком, его отказ подтвердил все мои сомнения и страхи. Я уже почувствовал, как трудно быть латиноамериканцем в Голливуде; но что может быть ещё труднее, чем быть латиноамериканцем и геем?

Это был очень глубокий момент в моей жизни, когда я попытался понять кто же я такой. И чем больше я думал, тем больше я отвергал себя, потому что я не мог показать свою истинную натуру; потому что моя истинная натура была несовместима с моими целями и взглядами. Даже моя карьера переживала кризис личности: я не знал хочу ли я быть певцом или актёром, и хотя мне посчастливилось быть актёром в Голливуде, на самом деле что-то внутри меня сопротивлялось этому опыту.

Неизбежно наступил момент, когда я почувствовал, что не могу так больше. Мне были нужны перемены. Мне нужно было бежать. Я чувствовал, что Лос-Анджелес обрушился на меня. Поэтому я позвонил Вэнди Риш, исполнительному продюсеру «Главного госпиталя» в то время, одному из самых замечательных людей, которых я встретил в Голливуде в своё время, и сказал ей: «Ты можешь сказать, что я сумасшедший, но если честно, я чувствую себя немного сумасшедшим. Но мне нужен отпуск и мне нужно твоё разрешение, чтобы остричь волосы».

В то время у меня были длинные волосы, и в моём контракте был пункт, запрещавший мне менять свой облик любым образом без предварительного разрешения продюсеров шоу.

«Что?» - закричала она. «Боже мой! Подожди! Если ты сейчас пострижёшься, то ты появишься в одной серии с короткими волосами, а в другой с длинными…. Ради всего святого, Рики, не делай этого!»

Сцена была ещё смешнее, ведь я звонил ей из парикмахерской.

«Я собираюсь сделать это!» - сказал я ей.

«Нет!» - закричала она в ответ.