Я — убийца
Шрифт:
— А много там было-то? — шепотом спросила Кира.
— Много будешь знать — замуж выйти не успеешь, — отрезал Костя. — Сама прикинь, голова-то есть. Три года работы центра, плюс доли на двух рынках. Сто лет роскошной жизни на Багамах…
Глава 5
— Да, Кирюша, так каждый день. Хорошо еще, больница рядом. В Склифе-то к нему не пускали, а теперь — наоборот. — Татьяна посмотрела на часы и поморщилась. — Нет, с работы я, конечно, уволилась. Деньги? А что — деньги? Дачу продадим — вот и деньги. Ты? У тебя что, есть такие деньги? Половина?
Татьяна повесила трубку и бессильно опустилась на стул. Дни проходили бесконечной серой чередой, и она давно потеряла им счет. Ежедневное стояние в очередях за диетпитанием, душный вонючий транспорт, кладбищенский покой больничной палаты. Смена белья, легкий массаж худого, неподвижного тела, тяжелое, через силу, кормление. Беседы с врачами, стыдливо прячущими глаза и бормочущими что-то о сложном экономическом положении медицины, об отсутствии квалифицированного младшего медперсонала, о дороговизне импортных лекарств.
Один Юра Лившиц не сдается. Рассылает результаты анализов и снимки своим бесчисленным родственникам во все концы земного шара, консультируется с какими-то светилами, ежедневно что-то проверяет и перепроверяет. Но когда речь заходит о конкретной цене за операцию, чтобы вернуть Илюшке хотя бы речь, он, смущаясь, уходит от ответа и ворчит что-то вроде:
«Ничего, я еще в несколько мест позвоню. Может, там будет подешевле».
А вечером, когда Илюшка засыпает, — все сначала: грязный троллейбус с засаленными поручнями, стирка, глажка. Несколько часов липкого тяжелого сна, прерываемого постоянным кошмаром: прямо на нее, на огромной скорости, несется кроваво-красный лимузин. Она хочет крикнуть — и не может, связанная кем-то по рукам и ногам. Во рту — сухой твердый кляп. И только открытые, полные ужаса глаза фиксируют неотвратимо надвигающуюся массивную хромированную решетку со звездой посередине. Она встает, идет на балкон, выкуривает две сигареты подряд — со студенчества не курила — и опять проваливается в душную бездну сна.
Сергей, постаревший за эти четыре месяца на добрый десяток лет, заменяет ее в больнице на выходные. Улыбаться он, кажется, разучился окончательно.
Следователь, поначалу рьяно взявшийся выискивать и расспрашивать свидетелей происшествия, молчит уже второй месяц. Скорее всего никто и никогда эту машину уже не найдет.
Татьяна встала, побросала в сумку чистое Илюшкино белье, сок, пюре. Захлопнула дверь и вышла в дождливое августовское московское утро.
— Привет, старики. Как Илюшка? Сдвиги есть? — Кира стояла посреди комнаты, соображая, куда бросить сумку и куда потом сесть.
— Привет. Присаживайся. — Сергей просто сбросил на пол ворох белья и одернул на кресле покрывало.
— Пойдемте на балкон, покурим. Три часа уже не курила. — Кира поковырялась в сумке и извлекла пачку «Парламента».
— Кури здесь. — Татьяна тщательно протерла пепельницу и поставила ее на журнальный столик перед Кирой. — Это мы при Илюшке только на балконе баловались, а теперь — все равно.
Кира глубоко затянулась, и на лице ее ясно читалось блаженство. Тотчас спохватившись, — не ко времени выражать
— Так что с Илюшкой? Может, помощь какая нужна? В хорошую больницу устроить — раз плюнуть! Не бесплатно, конечно, но — вполне приемлемо.
— Нет, Кирюша, спасибо. — Татьяне не терпелось перейти к делу. — С больницей мы сами разберемся. Что насчет дачи? Не передумала?
— Ну о чем ты?.. — Кира широким жестом достала из сумочки толстую пачку долларов в банковских упаковках. — Здесь на дне тысячи больше половины. Считайте. Все, что удалось пока собрать.
Татьяна с Сергеем в смущении переглянулись. Считать никто не решался — друзья все-таки. С другой стороны — деньги, конечно, сумасшедшие.
— Да неудобно, Кирюша. — Сергей смотрел на деньги с каким-то странным выражением. — Без оформления, без бумаг…
— Вот завтра-послезавтра и оформим. Свои ведь люди. Что же я вам, не доверяю? А недельки через две после оформления и остальные соберу. Под бумажку-то их легче будет найти.
— Ну, с оформлением никаких проблем не будет, — в задумчивости пробормотал Сергей. — Только, Кира, я тебя очень прошу: не задерживай с оставшейся суммой. Возможно, через неделю-другую Лившиц все-таки решит вопрос с операцией.
— О! Кстати, насчет Лившица. — Кира уселась поудобнее и закурила следующую сигарету. — Я тут по своим каналам навела о нем справки. Интересная картина получается. Его отец, знаменитый в прошлом нейрохирург, дернул в Штаты еще в семидесятых. Сейчас уже не практикует, но заведует кафедрой где-то на Среднем Западе. Есть еще четыре брата, по ним можно географию учить: один — в Австралии, двое — в Штатах, еще один — в Израиле. И все — нейрохирурги. А вот наш Юрий Львович наотрез отказывается уезжать куда бы то ни было. Жена с ним развелась и увезла ребенка в Израиль. А он — никак. Родину, что ли, боится предать?
— Что же удивительного в том, что человек хочет жить и работать в своей стране? — осторожно поинтересовался Сергей. — Я, например, тоже никуда не хочу.
— Так ты-то — Зотов, Сереженька! А он — Лившиц! Говорят, между прочим, что хирург — от Бога. В Штатах миллионером был бы! А здесь так в Склифе и загнется. Или в своей однокомнатной конуре в Южном Бутове.
— А ты знаешь, Кира, сколько ондля нас делает? — Сергей закурил, подошел к окну и долго смотрел на освещенную двумя тусклыми фонарями лужу, в которую превратился их двор. — Иногда, вопреки всему, мне кажется, что Россия — самая светлая в мире страна. Только здесь могут рождаться Юры Лившицы, люди, обладающие… каким-то внутренним светом. Рано или поздно именно к этому свету потянется лучшая часть населения. Хорошо, что они не уезжают. Без них будет темно.
— Эка ты, брат, в поэзию ударился. — Кира, захлопав ресницами, уставилась на педантичного сухаря Сережу, она не узнавала его. — Я-то просто подводила к тому, чтобы вы познакомили его с одинокой состоятельной и самостоятельной девушкой среднего возраста. На предмет возможного совместного ведения хозяйства, а ты во-он куда…
— У тебя, Кира, как я вижу, очередной ниток матримониальной программы. — Сергей грустно улыбнулся. — Только с Лившицем, боюсь, тебе ничего не светит. Он живет работой. Тебя же это не устроит.