Я — убийца
Шрифт:
Алексей широко раскрыл глаза и присвистнул. Достал у Максима из пачки сигарету, закурил.
— Да, дела… Продавцы здесь, конечно, не свидетели. Они же не могут определить, откуда я звонил.
Максим тяжело вздохнул и с надеждой в голосе спросил:
— Может быть, тебе кто-то звонил? Сюда, домой…
— Звонил..? — Алексей опустил плечи и с виноватым видом пробормотал: — Да, звонили. Только я к телефону не подходил. Очень не хотелось с Петькой объясняться. Думал: соберу деньги — тогда и появлюсь. Кто же знал, что так получится?
Несколько
— Тебя вызовут к следователю. Возможно, уже сегодня. Будь готов, Леша.
— Да, конечно… — Алексей поморщился. — Только чего мне готовиться-то? Добавить к уже сказанному нечего…
— Вспомни все хорошенько. Может быть, кто-то подтвердит твое алиби. — Максим вошел в комнату и задержался у стола, вспомнив разговор с Баром.
— Леша, скажи мне: ты с Баргузовым хорошо знаком?
Нефедов усмехнулся:
— Хорошо — не то слово. Давно — так будет точнее. В соседнем зале груши колотил. Долго колотил, упорно. Кандидат в мастера по боксу, тяжелый вес.
— Не очень ты его жалуешь, я вижу.
— Совсем не жалую, — охотно согласился Алексей. — Недобрый он человек. А точнее — сволочь редкостная. Петькиным арендаторам от него доставалось — не дай бог! Моих продавцов не трогает, побаивается. — Он посмотрел на свои кулаки и хмыкнул. — Я же могу и башку отвинтить при случае.
— Он, по-моему, тоже не слабак, — осторожно заметил Максим.
— Нет, конечно, — кивнул Алексей. — Здоров, как буйвол. Только все навыки в кабаках да борделях оставил. Слабого ударить — это он мастак. Правда, сильному с ним связываться тоже не стоит. Свора у него опасная.
— Хорошо, Леша. — Максим направился к выходу. — Ты все-таки постарайся что-нибудь вспомнить. Привет тезке!
Максим с улыбкой рассматривал плакаты, развешанные на стенах. Он видел их здесь и три года назад, и пять лет, и десять. Тогда они были посвежее, сейчас — пообшарпались, пообветшали, но содержание осталось прежним. Менялось начальство, менялась политическая система, неузнаваемо изменилась жизнь, но задачи правоохранительных органов при любой ситуации оставались прежними. И суровый плакатный взгляд широкоплечего блондина с сержантскими погонами, устремленный на всяк сюда входящего, по-прежнему оставался недоверчивым. А глагольная часть настенной росписи вечно будет призывать «искоренять», «разоблачать», «не позволять», «охранять» — и так далее.
— Серов! — Максим с трудом «выплыл» из потока своих мыслей. Кто его зовет? — Серов! — кричали из «бюро пропусков». — Получите ваш пропуск! Третий этаж, налево.
— Спасибо, — Максим усмехнулся, — я знаю. Лифт, конечно, не работает? — Он посмотрел в конец коридора, где находилась лифтовая шахта. Оттуда не доносилось ни звука.
— Лифт? — изумилась девушка-сержант в окошечке, выпучив на него густо накрашенные глаза. — Он что, когда-то работал?
—
Он поднялся на третий этаж, помассировал занывшую вдруг ногу и направился к кабинету с табличкой: «Анатолий Иванович Петелин. Следователь по особо важным делам». Постучавшись, толкнул дверь.
За столом сидел немолодой, сутулый мужчина, с проседью в волосах, с проплешинами. На нем был мышиного цвета костюм, столь модный в полуноменклатурной среде середины семидесятых. Да и весь он выглядел каким-то замшелым, случайно занесенным в конец века. Трудно было представить на его лице какие-либо эмоции. Именно так, по мнению Максима, полагалось выглядеть тем, кто скрупулезно собирал толстые досье на диссидентов и, «чувств никаких не изведав», отправлял их в психушки — «мозги прополоскать».
— Здравствуйте, Максим… э-э-э… — мужчина глянул в бумажку, — Андреевич. Слушаю вас внимательно. Проходите, присаживайтесь. — Голос Петелина полностью соответствовал его внешности: ни тонов, ни красок, ни модуляции — абсолютно бесцветный голос.
Максим сел и, пытаясь преодолеть неприязнь к этому человеку, заметил:
— Там, в фитнесс-центре, нас опрашивал другой следователь…
— Все течет, — тусклым голосом проинформировал Петелин и замолчал, уставившись на Максима давно потухшими глазами.
Максим собрался с мыслями и немного нескладно, — совиный взгляд следователя очень раздражал, — пересказал свою беседу со вдовой Генина. Закончив рассказ, передал Петелину визитную карточку свидетеля. Петелин молча кивнул и что-то быстро записал на листке календаря. Затем — по-прежнему уставился на Серова.
— У меня, собственно, все, — неуверенно пробормотал Максим.
Петелин отрицательно покачал головой и буркнул:
— Мысли. Мне, Максим Андреевич, интересны ваши мысли по этому поводу.
— Мысли, Анатолий Иванович, — это наше дело. Мое дело — проинформировать нас. А вы уж, пожалуйста, думайте сами.
Петелин неожиданно улыбнулся, и выражение его липа изменилось до неузнаваемости стало вдруг каким-то растерянным и даже обаятельным. Впрочем, только на миг.
— Будь на вашем месте кто-то другой, я бы и не спрашивал. Но вы-то, Максим Андреевич, — наш. Наш, наш, не спорьте. Все я о вас знаю. И о ваших «пирамидальных» причудах, и о прежних делах. — Заметив на лице Серова неподдельное изумление, он добавил:
— Это же моя работа. Так вот, Максим Андреевич. Кровель — в несознанке, потому мы обязаны проверять все другие версии. И пара-тройка толстячков у меня в загашнике имеется. Смотрим, нюхаем. Пока, признаться, впустую. — Он вздохнул, и лицо его опять приобрело вполне человеческое выражение. — Так что не стесняйтесь, Максим Андреевич, рассказывайте.
Максим без разрешения закурил (ваш — так ваш). Заметив на лице Петелина ухмылку, он, наконец, решился.
— Там, в вашем загашнике, не фигурирует такая фамилия — Нефедов?