Я - Степан Разин
Шрифт:
– Он воеводе руку сломал, а мы ему все чресла наизнанку вывернем! дьяк сунул перо за ухо и закрыл чернильницу.
– Может прута ему раскалённого?!
– он задумчиво посмотрел на первого дьяка.
– Хватит с него на сегодня. Оставим на завтра - вор должен перед царём-батюшкой предстать. Записки дашь боярину - он государю доложит.
Дьяк-писарь пнул меня в обожжёный бок.
– Говори, злодей - яицкого голову Ивана Яцына ты зарубил?
– мутные белёсые глаза смотрели на меня с ненавистью.
– Зарубил, - я попробовал улыбнуться.
Дьяк ткнул мне в зубы
– За родственничка моего!
Подмастерья, гремя железками, складывали инструмент. Палач стоял в углу тёмной, зловещей тучей и молча смотрел на меня. Я плюнул в его сторону. Палач перевёл взгляд на дьяков:
– А с братцем его что?
– Вот, чёрт - о младшем забыли!
– ругнулся зеленоглазый дьяк и, оглянувшись на второго, суетливо перекрестился.
– Стеньку отволоките в камеру, да посадите на цепь - пусть вспомнит, да подумает, что надо говорить о своём злодействе. А с меньшим, Фролкой, поговорим.
– Брат! Брат!
– закричал, запричитал Фрол, когда меня подняли и поволокли из пыточной.
– Брат, спаси меня! Брат, это всё из-за тебя! Из-за твоего злодейства! Почему я, брат?!!!
– Молчи, Фролка - ты вольный казак! Терпи за то, что гулял на воле, за то, что был свободным человеком, а не государёвым холуём! За то, что никогда в пояс не кланялся!
Ко мне протянулся огромный, заросший чёрным волосом кулак палача:
– Вот тебе воля!...
* * *
В темноте со дна мутного омута поднимаются чёрная злоба и ненависть две родные сестры ползут по земле и там, где они встречают живую плоть, слышится чавкающий звук, после которого остаётся красное пятно ненависть... Сколько ненастных дней и долгих зимних ночей согревала она меня, прибавляла сил, чтобы обязательно добраться, вернуться и во что бы то ни стало отомстить. Не довелось... Не суждено...
Нас было трое - старший Иван, я и младший Фролка. Связанные кровным родством, каждый шёл своей дорогой, но конец у всех будет один...
Иван, был бы жив, может, сидел бы сейчас со мной в царских хоромах и праздновали бы мы победу над царём-батюшкой и боярами. По улицам Москвы шли бы свободные люди... Не сумели мы донести до них казачью волю-свободу... Это Иван учил меня сабельному бою, с ним ловили чебаков со струга. Всегда рассудительный, прямой, за ним тянулись люди, и он мог повести их за собой, умел сказать и донести до них нужное слово...
...Поздняя осень 1665 года. Юрий Алексеевич Долгорукий связал казаков царским словом и заставил месить осеннюю грязь под Киевом в новой кампании против польско-литовского государства.
Весной и летом казак силён - он сполна может показать свою силу и лихость. Зимуем в своих куренях - не любит казак воевать в холодную пору. Воюет тогда, когда ему сподручно. Да только князю и его людям плевать на это.
Стрельцы - подневольные люди, на государёвой службе, им не впервой мёрзнуть на промозглом ветру, тянуть коченеющие руки к мечущему искры ночному пламени, дремать возле костра и закусывать червивыми сухарями гнилую московскую солонину. Многие в том затянувшемся походе покрылись струпьями, гниющими язвами и умирали в лихорадке.
Шумной толпой ввалились в избу, где размещалась ставка князя Юрия Долгорукого. Курная изба была жарко натоплена - даже слюдяные окошки запотели. В избе витал запах кислых щей. Светлейший князь сидел на широкой лавке на двух бумажниках. Руки лежали на пустом столе. В углу, под ярким пятном лампадки висел лик Богородицы, глядевший на нас с укоризной. На князе был серый кафтан с вышитыми золотом полами, перепоясанный алым кушаком. На кушаке висел кривой нож в серебряных ножнах. Его рукоятка и сами ножны были украшены алыми лалами и голубыми сапфирами.
Завидев нас, князь грозно нахмурил брови. Алые сапожки напряжённо постукивали по выскобленному деревянному полу. Суров и грозен был князь, и мы нерешительно переминались в дверях. Заговорил Иван:
– Прости воевода, великий князь Юрий Алексеевич, но не годится вольным донским людям быть в такой великой нужде, терпеть голод и холод. Не привыкли казаки воевать осенью да зимой - сидим мы это время в тепле по своим куреням и дворам. Боя нет - отпустил бы ты нас по-доброму на Дон.
Князь молчал, только лицо наливалось красным соком, да глаза метали молнии, стараясь запомнить казаков. Иван продолжал:
– Как реки вскроются, так мы с радостью великой вернёмся послужить ратному делу государя нашего.
Сапожки громче застучали по полу, правая рука князя легла на рукоятку ножа - не привык он слышать такие речи от стрельцов и нас хотел превратить в бессловесных рабов. В лагере порой всё покрикивал на греющихся у огня казаков, посмеивался:
– Привыкайте, казаки, к государёвой службе - это вам не мёд в корчмах попивать, да спать, словно медведи, в зимнюю пору. Так будет и впредь служба великому государю не знает погоды.
– Разреши, великий князь Юрий Алексеевич, вернуться казакам на Дон - не успеет солнышко пригреть, мы снова будем тут?!
– закончил Иван.
– Может хан извёл наших жён и детишек, опустошил городки и станицы?! выкрикнул кто-то сзади.
– Хватит - послужили великому государю!
– выкрикнул я в глаза воеводе.
– Где обещанное государёво жалование?
Иван ткнул меня локтем в бок:
– Не кричи!
– Гладом морят, тухлятину под нос суют - жрите, казаки!
– голос сзади был похож на Федьку Шелудяка.
– Молчать!
– вдруг рявкнул Долгорукий и медленно оторвал от лавки грузное, сильное тело.
– Бунтовать вздумали?! Вы не в шинке, а на государёвой службе!
– Да пёс с ней, с этой службой!
– мы встретились с ним глазами.
– Заводчиков остужу батогами и закую в колодки, если не уймётесь!
Я недобро улыбнулся воеводе, и он отвёл глаза.
– Расходитесь!
– мрачно приказал князь.
– Не хотите добром - силой заставлю службу государёву нести!
– недобро зыркнул он на Ивана.
– Ты ответишь за самовольство!
– кивнул он на брата.