Я - Степан Разин
Шрифт:
– Благодарствую, атаман!
– громко произнёс казак в третий раз и вышел в сени.
– Хорош казак!
– повторил Чертёнок. А знаешь, батька, какой у свободы вкус?
– Знаю - у неё вкус крови!
– я посмотрел Чертёнку в глаза - немало они увидели, узнали и впитали в себя, как земля впитывает воду, раз спросил про такое.
– Ничего, Микифор, поднимемся - за нами Астрахань, Царицын, Дон, - я не успокаивал его и, тем паче, себя - говорил то, что есть и даже не мог подумать о поражении.
Никто о нём не думал, просто после затяжной войны
– Что мне делать, атаман?
– Ты же устал?!
– Что мне делать?
– Отдохнёшь и поедешь на Хопёр собирать запорожцев. Вернёшься и покончим с домовитыми, чтобы Дон стал полностью нашим.
– С ними давно надо было покончить, - пробормотал Чертёнок. А что атаманы Дорошенко и Серко?
– Молчат оба, боятся своё атаманство потерять - опасаются государя нашего, крепко под Москвой сидят. Зажрались, обленели. Весной придут татары, помогут. Надо укрепляться, зимовать и ждать. Как мне тяжко ждать, Чертёнок! Ожидание сушит душу.
Я разлил по чаркам остатки медовухи. Чертёнок зевнул.
– Смотри - так скулья выскочат!
– пошутил я.
– Устал с дороги, - признался Чертёнок.
– Давай допьём за встречу - я рад тебе! Такие, как ты, сейчас мне шибко нужны!
– Я сам рад, батька, что снова с тобой.
Звякнули чарки и, уже пустые, стукнули по столу.
– Ложись у меня, чёрт бородатый - отсыпайся!
– Благодарствую, батька, - Чертёнок смешно передразнил моего стражника, и мы оба громко рассмеялись.
Микифор вытянул из-за пояса пистоли, бросил на стол, тяжело поднялся и, немного шатаясь, направился к лавке. Чему-то рассмеявшись, упал на неё и сонно пробормотал:
– Ты, батька, не кручинься - мы с тобой до конца пойдём, одна у нас судьба, одной верёвочкой повязаны, знать, и ходим поэтому вместе. Повоюем...
Он тут же сонно захрапел. Я укрыл его овчиной.
Через три дня он с казаками ушёл на Хопёр. Не мог я держать рядом с собой друзей-товарищей, торопился дела делать... Но события опережали мои планы...
Недели через три пришли вести о бунте в Царицыне - казаки бежали, а Фрола сдали домовитым в Черкасск. Корнила почуял, что подходит его время, и тут же не замедлил явиться в Кагальник. Он привёл с собой более пяти тысяч домовитых - мечтал довести дело до конца и заслужить милость государя.
* * *
13 апреля 1671 года Войско Донское вошло во вновь сожжённый Кагальницкий городок. Они не смогли взять его приступом, поэтому подожгли деревянные стены. Едва они рухнули в нескольких местах, домовитые ринулись на штурм городка через проломы. Бой был жарким, но коротким - пленных не брали. Моих товарищей полностью вырезали, а кого не успели - утопили в реке. Ко мне боялись приблизиться, словно к зачумлённому - кидались в стороны. Для домовитых я был заговорённым
Вокруг избы нарастал возбуждённый гомон:
– Там он, оборотень - сидит!
Я усмехнулся - могут и подпалить.
– Говорят, захочет - вмиг обратиться в сокола или серого волка. Заговорённый он! По стенам прыгал - сколько в него не стреляли, все пули мимо летели! Словно чёрт, чёрный от сажи - затаился, ждёт!
Слушая их, я недобро улыбался, проверял пистоли - в нужный момент они не должны были меня подвести.
"Может, ещё не всё потеряно - выпутаюсь?!
– шептал я, стиснув зубы, и проверял пальцем остроту сабли.
– Выпутаюсь! Эх, Корнила Яковлев, жаль, я тебя пощадил в самом начале - ведь крёстный ты мне. Сыграл ты теперь со мной злую шутку!" Хитёр оказался старик. Может, Чертёнок успеет вернуться или царицынские подойдут - сейчас там опять атаманит Фёдор Шелудяк.
Под вечер в дверь осторожно постучали. Я схватил пистоли:
– Кто там?
– Степан, это я - твой крёстный, Корнила Яковлев.
Я отпер ему дверь с пистолем в руках:
– Входи, крёстный.
В горницу вошёл Корнила - высокий, широкоплечий, начинающий полнеть старик. На нём был атласный красный кафтан с серебряными пуговицами и кистями, скрученными из золотых нитей. Он снял с себя баранью шапку. Седой оселедец взвился и упал на плечо. Заблестела сизая бритая голова. Корнила покосился на мой пистоль и неуверенно произнёс:
– Здорово, Степан Тимофеевич.
– Здоров, крёстный, - я сунул пистоль за пояс и сел за стол, не приглашая Корнилу.
Он сам сел напротив меня и трясущейся рукой разгладил усы.
– С переговорами я к тебе, - колючие глазки испытующе впились в меня. Что думаешь, Степан Тимофеевич?
– Думаю, что уйду от тебя - белым соколом улечу в окно!
Корнила усмехнулся:
– Всё шутишь? Поздно уходить - раньше надо было. Поменялись мы с тобой силой.
– Вижу, что поменялись - раньше ты со мной не посмел бы так говорить.
– Всё меняется, Степан - ведь когда я тебя растил и воспитывал, не думал, что бунт против нашего государя поднимешь.
– Знать хорошо воспитал.
– Ты ведь мне почти за сына был - душой за тебя болею!
– Я вижу.
– Ты мне не веришь, а я тебе доверился, потому и пришёл к тебе разговаривать, а то ведь мог и заживо спалить!
– крёстный умел вести беседы, потому атаманил, и слушались его казаки не один десяток лет.
– Собака ты, крёстный - не взять тебе меня!
Корнила усмехнулся и стал крутить ус.