Я - Степан Разин

Строкин Валерий

– Антихрист!
– выплюнули из первого ряда.
– Безбожник!

– Брехня всё это!
– крикнул кто-то из серой толпы за спинами стрельцов.

Я не заметил кричащего - его спугнули проснувшиеся, засуетившиеся стрельцы, которые принялись теснить бердышами шумящую, как Хвалынское море, толпу. Бояре испуганно крестились.

Выдержав паузу, дьяк стал зачитывать мои злодейства в Царицыне, Астрахани, Чёрном Яре, вспомнил бедного воеводу Прозоровского с семьёй, да его малых детей, брата, князя Львова, мои прелестные грамоты и отважное

сидение Милославского в симбирском кремле.

– Много вы про меня расписали!
– я насмешливо улыбнулся.

Людское море шумело, я услышал уже знакомый крик:

– Извет это, батька - мы тебе верим!

Людское море стало напирать на стрелецкие бердыши. Кричащего не было видно.

Значит, не один я здесь стою - со мной на этом помосте стоит, волнуясь, забитая, окровавленная судами воевод Русь. Я развернул плечи, гордо вскинул голову, а рыжебородый дьяк, косясь на меня, волнуясь и захлёбываясь, торопливо дочитывал:

– ...и в воровстве были четыре года, и невинную кровь проливали Стенька и его брат Фролка, не щадя и младенцев.

Я посмотрел на небо - какое оно сегодня необыкновенно голубое, чистое, незамутнённое ни единым облачком. Видно, тоже решило проститься со мной и ждёт принять мою грешную душу...

– ...а ныне радением Войска Донского атамана Корнея Яковлева и всего Войска и сами вы пойманы и привезены в Москву, в расспросе и с пыток в том своём воровстве винились...

– Ни в чём я не винился, лампадная твоя душа!
– бросил я дьяку.

Тот поёжился и дочитал ломающимся, переходящим в хриплый крик голосом:

– ...и за такие ваши злые и богомерзкие дела и измену государю нашему, царю и великому князю Алексею Михайловичу и разорение всего Московского государства по указу царя и великого князя Алексея Михайловича приговорён к казни четвертованием!

Крик дьяка перешёл в нервный всхлип. Он торопливо свернул свиток трясущимися руками, перевязал его шёлковым шнурком и кивнул палачу:

– Делай своё дело.

– Начинай!
– подхватили бояре.

Крестясь, дьяк спешно сбежал с помоста.

Палач остановился передо мной, многозначительно кивая на плаху с топором.

– Прощай, атаман!
– взвился над толпой чей-то пронзительный и высокий голос.

– Прощайте, робята!
– крикнул я в ответ внезапно притихшей толпе.

– Речей и исповеди не полагается, - хмуро бросил палач и подтолкнул меня к плахе.

– Успеешь!
– зло прохрипел я, отталкивая его в сторону.

Я повернулся к золотым куполам храма Покрова и медленно перекрестился.

– Господи, прости и упокой мою многогрешную душу!
– прошептал я, повернулся к замершей толпе, молча, как водится, поклонился по православному обычаю на все четыре стороны.
– Простите, люди добрые, если чего не так сделал!
– крикнул я, охватывая взглядом тысячи напряжённо застывших, запрокинутых к небу лиц.
– Простите!

Я почувствовал внезапное облегчение, словно действительно

был прощён. Не осталось страха перед смертью и мучительной болью. Словно с небес спустилось озарение и покой - я почувствовал, как внутри меня растёт умиротворение и постепенно растворяет гнев, горечь и ненависть. Когда-нибудь придёт другой, похожий на меня, а сегодня я встал на место того, кто был до меня. Эта встреча с палачом и плахой уже не раз повторялась и не раз повториться.

Я молча растянулся на плахе, широко раскинув в стороны руки и ноги, приготовившись к четвертованию. Смерть рано или поздно приходит, она всё равно неизбежна для всех людей.

Я стал чуть слышно читать всплывшие откуда-то из глубин памяти строки. Надо мной раскачивалась незамутнённая синева неба.

"Вдоль обрыва, по над пропастью, по самому по краю

Я коней своих ногайкою стегаю, погоняю.

Что-то воздуху мне мало - ветер пью, туман глотаю,

Чую с гибельным восторгом: пропадаю, пропадаю!"

На площади царила неестественная, испуганная, ожидающая развязки тишина. Я услышал, как натужно хрястнул топор, пройдя сквозь мясо и кость, впился в дерево. напитывая его кровью. Я почувствовал, как правая рука дёрнулась и скатилась с помоста, стремясь одной ей ведомым желанием наказать обидчика. Я закрыл глаза и крепко стиснул зубы, чувствуя, как тяжело рвутся из груди слова:

"Сгину я - меня пушинкой ураган сметёт с ладони,

И в санях меня галопом повлекут по снегу утром,

Вы на шаг неторопливый перейдите, мои кони,

Хоть немного, но продлите путь к последнему приюту..."

Тишина. Неестественная тишина испуганной птицей металась по застывшей площади. Вновь раздался страшный рубящий удар. Застонала плаха, поливаемая моей кровью. Не выдержал, забился в руках стрельцов у подножия помоста Фрол:

– Брат! Брат, прости меня! Прости! А-а-а-а! Отпустите меня, а-а-а!

Я с трудом оторвал от плахи голову - странное дело, в небе появились алые облака и нависли над глазами. На шее вздулись жилы, когда я, тужась, закричал:

– Молчи, Фрол! Молчи!!!

– Атаман!!!
– крикнул кто-то из толпы.

Толпа ожила, колыхнулась, как бушующее море и взорвалась плачем и слёзным криком.

– Чтоб тебе!
– буркнул испуганно озирнувшийся через плечо палач и торопливо занёс над головой окровавленный топор.

"Мы успели: в гости к Богу не бывает опозданий,

Так что ж там ангелы поют такими злыми голосами?!..."

(В.Высоцкий "Чуть помедленнее, кони".)

Топор стремительно падал вниз - кто-то поторопился и подал ему знак, нарушая порядок казни: голову рубят в последнюю очередь...

ЭПИЛОГ

Он был каким-то излишне нервным и суетливым, поэтому сразу же мне не понравился, едва появился в моём офисе.

– Я к вам, - кинулся он ко мне.

Недовольно скривив лицо, я остановился перед дверью своего кабинета.