Я обязательно вернусь

Нетесова Эльмира Анатольевна

— Я тоже свою на коротком поводке держу. Чуть что, цыкну, мигом замолкает, — похвалился кок Жора.

— То-то с синяками на судно приходишь. Это кто тебя разукрашивает? Уж не сосед ли, дверью по нечаянности задевает? — вспомнил старпом улыбчиво.

— Мои соседи сплошь старики пенсионеры. Не только приревновать, подумать не на кого. Сплошь ветераны Первой мировой. Они теперь к бабкам в гости на чай приходят только с леденцами. А синяк получил, когда картину на стену вешал. Не закрепил, она и саданула…

— Надо ж как прицельно, прямо в глаз. И следы от ногтей оставила на половине рожи, расписалась. С характером картина! Ты ее на ночь подальше от себя вешай. А то ненароком до более серьезного доберется, — смеялись рыбаки. Кок, покраснев до макушки, поспешил уйти к себе на камбуз, понимая, что от внимания рыбаков

никуда не деться на судне. Они все видят и помнят.

— Я со своей касаткой пять лет воевал. Она мне не только на рюмку, на бокал пива зажиливала. Потому, когда дорывался, надирался так, что домой возвращался только «на бровях». Ну моя враз за каталку и утюг. Короче, вооружалась до зубов. И тут уж без разбору, кто кого чем раньше достанет. Всякое было. Уже и вовсе хотел от нее слинять. Да вовремя увидел пузо, понял что беременная. Когда спросил, мое ли то дите, она разревелась и ответила:

— Да разве чужого стала бы носить под сердцем? Хоть и дурак, но люблю! Может, дитя тебя образумит. Я и онемел! Ничего хорошего от меня не видела, а решилась и родила Егорку. Так вот и поладили мы с ней. Про все договорились. Тихо живем, даже не спорим. В холодильнике водка и пиво стоят всегда. А вот желания к ним не стало.

— А мне наплевать на ваши симфонии со всякими там Чайковскими и Шубертами. Я их нутром не терплю. Как только слышу эту хренатень, у меня в требухе несварение получается, не могу понять своим славянским умом ту занудливость и мрак, какой называют классикой. Ерундель все это! И тащиться на такой концерт меня и под пулеметом никто не заставит, а тем более теща! Я б ей, жабьему выкидышу, устроил бы такой концерт, что она на свое мурло до гроба не смотрела! А что касается бабы, что всю ночь спит, отворотившись от мужика, ну я бы ей устроил облом, да такой, что она всю жизнь до гроба вперед жопою ходила! Ишь, гнида! Зачем в постель к мужику влезла? Иль мозги посеяла? Уронила их в задницу? Я быстро вставил бы их на место! Трахнул бы башкой об угол пару раз. И все на том! Мигом вспомнила, как мужика в постели принимать надо! А то вконец избаловали бабье. На руках их носят! Они и сбесились с жиру! Мужик с рыбалки вернулся, а баба его по магазинам и базарам гоняет. Не нарвалась на меня, стерва! Я б ей все зубы вышиб бы ударом правой, — вскипел старший механик сейнера. Его единственного изо всех семейных никогда не встречали на берегу. И когда стармеха спросили, почему так, ответил резко:

— Я запретил! Терпеть не могу соплей! Ненавижу показуху ни в чем! Встречает с объятьями, провожает со слезами, судно не успело скрыться из виду, она уже с другим, с хахалем! Вот тебе цена их клятв! Ни одной нельзя верить. И своей, хоть больше двадцати лет прожили, ни в единое слово не поверю. Бабы — само коварство.

— А матери? Ведь они тоже женщины и жены! — глянул на стармеха капитан. Тот мигом осекся. Пробубнил, что нельзя пугать святое с грешным и постарался поскорее скрыться с глаз Михайловича.

Все знали: стармех побаивался капитана и никогда с ним не спорил. Еще бы! Они уже много лет жили в одном доме, на одной лестничной площадке и были самыми близкими соседями, знавшими друг о друге все вплоть до мелочей.

Капитан хорошо помнил привычки и характер старшего механика, а потому не обращал внимания на вспышки и срывы. Понимал и хорошо усвоил человек давнее, что ругают рыбаки своих домашних лишь когда вконец испорчено настроение и команда подолгу сидит в пролове, или затягивается ремонт судна. Люди невольно начинали срываться из-за неудач, и тогда им казалось, что невезенье всю жизнь преследует их во всем. И не только обстоятельства, а и близкие, казалось, постоянно обижали каждого. Так было не только в команде Михалыча. С другими случалось не легче. Неудачи в море переносятся труднее, чем на берегу. Может, потому, что не поделиться, не получить помощь или разрядку негде, люди, дорвавшись до берега, срываются на выпивку и женщин. Но, не все. Большинство рыбаков, вернувшись домой, к своим семьям, подолгу не выходят из дома, отсыпаются, отъедаются, отводят душу с детьми, с родителями. И только через месяц приходят в порт глянуть на судно, проверить, как идет ремонт.

Рыбаки, проработавшие в море больше пяти лет, не засиживаются на берегу. Дома их ничем не удержать. Даже короткий вынужденный отдых выматывает больше чем непосильная для других работа

в море, где в коротких снах видят своих детей, семьи, а на берегу — море. Ведь вот даже пенсионеры рыбаки не засиживаются дома. Идут на берег и сидят подолгу, всматриваются в далекий горизонт, туда, куда ушла молодость. Ее не вернуть, но жива память. Она, как якорь, держит людей в жизни.

Вот и Михалычу скоро на пенсию. Двадцать восемь лет проработал капитаном на своем сейнере. Тогда судно имело светлое девичье имя «Олеся». И судьба его была счастливой. А потом пошла мода на космонавтов. Велели «Олесю» переименовать в «Валентину Терешкову». Может, и неплохая женщина, но здесь ее имя осталось чужим и не повезло с ним с самого начала. То лесовоз задел, и получил сейнер пробоину в борту. Тонуть стал среди ночи, еле успели оттащить на ремонт. То выбросило судно на берег в дикий шторм. За три года восемь раз ремонтировали сейнер на берегу, кляня невезуху, прицепившуюся к судну хвостом вместе с новым именем.

Сколько раз хотел экипаж вернуть сейнеру прежнее имя. Но не разрешили наверху. Так и осталось судно с модным именем и в числе неудачников. Ситуация выровнялась лишь на седьмом году, когда обновленный экипаж сделал за путину два годовых плана.

Михалыча вместе с командой тогда поздравляли на всех собраниях. Рыбаки не обращали внимания на похвалы, знали, все зависит от моря, удачи, конъюнктуры.

— Еще полтора месяца работы, и надо ставить сейнер на ремонт в сухой ДОК. Всю зиму провозятся с ним люди. Сами рыбаки, устав от отдыха, придут помогать поскорее справиться с ремонтом. Не будет только меня, — вздыхает капитан:

— Этот год последний! Пора и честь знать. Ничего вечного нет. Кто-то другой станет к штурвалу и будет капитаном! — думает человек.

Еще месяц или полтора половим, а там и Новый год! Станем на прикол, на отдых. Люди совсем вымотались. Им нужно прийти в себя, пока вконец не озверели. Неудачи в море ломают людей куда как сильнее береговых неприятностей.

Михалыч с улыбкой вспоминает своего старшего механика, какой всегда и всюду нещадно ругает женщин, но в своей семье нет человека более покладистого и доброго. Он, возвращаясь с моря, все заботы по дому берет на себя. Сам убирает и готовит, ходит в магазины и забирает детей из школы, помогает им делать уроки, а потом встречает жену с работы. А перед сном водит ее погулять по морскому берегу, заставляя дышать свежим воздухом. Ни драк, ни ссор в этой семье никогда не было. Не ладил стармех только с братом своей жены. Тот был алкашом, и в каждый его приход дверь резко распахивалась, и назойливый родственник вылетал вперед спиной на лестничную площадку с криками и бранью. Потом он целый год не появлялся. Вот так и у кока Жоры. Жену себе он привез с Украины. Ей палец в рот не клади, вместе с головой откусит и не подавится. Сколько лет живут, а мира меж ними нет. Жена не научилась уступать мужу ни в чем. Скажи он ей слово, в ответ сотню услышит, да каких! Мужик уже плюнет! Так баба задерет юбку и, похлопав себя по заднице, скажет задиристо:

— Вот тебе!

Ну кто такое стерпит? Конечно, хлестал свою благоверную не щадя. По заднице и по морде. Та орала на весь дом. А стоит соседям постучать в дверь, высовывалась и спрашивала:

— Вас кто звал? Пошли вон отсюда, придурки!

Она никогда не ругала Жорку при чужих. Не жаловалась на него родне. Но стоило человеку повысить голос, баба тут же хваталась за каталку и кочергу, за утюг и сковородки, и уж тогда ищи мужик пятый угол. Жена дралась без промахов. Она везде была такою. На родительском собрании в школе ругалась до хрипоты со всеми учителями, в магазинах орала так, что продавцы удивлялись ее луженой глотке. Она всегда и везде умела постоять за себя и свою семью.

Только жены дизелистов, все как одна были тихими и покладистыми. Они работали на рыбокомбинате в икорном цехе, никогда не ссорились между собой, и дома у них все обходилось тихо, хотя мужики их были не без характеров. Поначалу скандалили, выгоняли жен среди ночи за то, что к ужину на столе не оказалось бутылки. Обидно было, что в своей семье не уважают. Но через пару дней возвращали баб домой, иные даже прощенья просили у жен. И снова в рыбацких семьях восстанавливались мир и покой.

— Юрик! У тебя теща умерла! — сообщает радист рыбаку. Того со всех сторон мужики поздравляют, радуются за человека. У того от счастья руки дрожат. Пришел отпроситься: