Я обязательно вернусь

Нетесова Эльмира Анатольевна

— Оно и верно, на старуху не похожа, — согласилась Юлька, оглядев бабку. И продолжила:

— Моя мать, сказать честно, старше тебя выглядит. А и мне никто не верит, что всего двадцать пять скоро будет. Морда и впрямь, как у овцы. Сама — сущий скелет. На себя в зеркало смотреть не хочется. От меня со страху не то вороны, пугало с огорода сбежит, — чертыхнулась Юлька досадливо.

— Не заходись, не сетуй, твое поправимо! — успокаивала Анна внучку.

— Бабуль, сознайся, ты своего деда любила?

— До старости не дотянули. Немного я с ним прожила. Всего-то пять лет.

— А почему так мало? Или ты не любила его?

— Поначалу еще как любила. Он отменным гармонистом был, веселым, озорным, потому другое в нем не разглядела, будто сослепу за него вышла, закрыв глаза на все.

Да только вскоре узнала, какой он без гармошки. Но уже было поздно. Сама понимаешь, что такое выйти замуж в деревне, где всяк на виду. Я уже тогда людей лечила и не только своих сосновских. Вся округа, пять деревень меня знали. А он комсорг в совхозе. Короче, трепач и бездельник, — вздохнула Анна. И продолжила, нахмурясь:

— Работать он не умел. Даже по дому не помогал ни в чем. Ни сено корове заготовить, ни дров нарубить, воду из колодца ленился принести, в сарае у скотины не убирал. Считал все это женским делом, недостойным его. Уж как пыталась переломить, переубедить, ничего не получилось. Коленьку таким вырастили родители. Мне свекруха так и сказала, мол, а зачем он тебя привел? Вот и впрягайся. Мой сын начальник! А ты кто есть? Я на то время уже беременная ходила. Вынашивала Бореньку. Николай ничего не понимал. На все просьбы о помощи только смеялся и говорил, что ему некогда слушать болтовню. До ночи пропадал на собраниях, в каких-то рейдах. Все был занят. В доме хоть шаром покати, споткнуться не на чем. Ни в себя, ни на себя. Вот тут взялась людей лечить. Деваться было некуда. Есть хотелось. Да и беременность уже на приличном сроке. Оно и для ребенка надо кое-что купить, о том в семье Николая никто не думал. Когда сама сказала, мне и ответили:

— Ты для начала отелись…

— Я своим отцу с матерью жаловаться боялась. Ведь они были против Кольки, всеми силами мешали этому замужеству. Называли Кольку придурком. И правы оказались. Ну, а тут бабуля моя померла. Я заменила ее. Ко мне люди пошли со всех пяти деревень. Несли деньги, харчи, кто что мог, видели, как живу, а и попробуй, скрой! От людей не спрячешься. Так-то вылечила лесничиху от желтухи, она в благодарность телку привела, другую бабу от бесплодия избавила, та на радостях двойней разрешилась. Уж чего только не наволокла ее родня. К моим родам уже крепко на ноги встала. Ну, а тут Колька выпивать стал. Родители его не одергивали. А я не смолчала и высказала мужику, что совестно так жить. Мало того что в руках ничего не имеет, так еще и в пьяницы скатывается, разжился на моем горбу, хоть бы совесть поимел! Что тут случилось! Вся семья взвилась на дыбы. С говном меня смешали. Колька мигом запретил лечением заниматься. Не велел никого в дом пускать. Даже пригрозил в милицию заявить, коль его ослушаюсь, — вздохнула Анна:

— А за что? С чего они взъелись? — не поняла Юлька:

— Ты ж не из дома тащила, наоборот, семью кормила. Разве этим попрекают?

— Тут другое верх взяло. Самолюбие задело! Как это я с начальной школой людей лечу, семью содержу, а ихний сын с десятилеткой в дураках застрял, себе на табак не может заработать. Зависть одолела. Ведь вот как-то жили они без меня. Ну, а я и скажи им на ту минуту, что не брошу людей лечить. Зря я это сказала им. Ведь те старики, родители Кольки, вовсе глумными были. Путевые деды в доме управлялись, молодым помогали, а эти по собраниям шлялись, ни одного не пропустили. Даже если из Красного Креста приезжали с лекцией, Колькины родители бегом в клуб, без них нигде не обходилось.

— Совсем дурные! — фыркнула Юлька.

— Они даже тосковали, коль собраний долго не было. В дни выборов в пять утра на избирательный участок приходили, чтоб первыми проголосовать. За ту активность их награждали.

— Чем?

— Грамотами! Чем еще! Они ими словно орденами гордились. На самом видном месте держали и хвалились, как сокровищем.

— Какая дурная родня у тебя была! — пожалела Юлька бабку.

— Ну а я не ходила на выборы. Куда от Бори пойду? Он маленький. Дед и бабка с ним не оставались. Не хотели присмотреть. Я даже на работу с собой его брала, в коровнике дояркой работала. На первую дойку в пять утра приходила. Уж какое там голосование? Я и не помнила про него. А домой ворочусь с дойки, там уже люди ждут

меня, целый дом больных. Пока с ними разберусь, отдохнуть некогда. Ну, тут вскоре Кольку в партию приняли, хвалили за общественную работу. Он и вовсе перья распустил, когда его направили учиться в высшую партийную школу. Муж, едва туда устроившись, вовсе зазнался. Ить учился в самой Москве, домой приезжал только на лето. А и проку с него! Я сама всюду справлялась, как и раньше. Работала на дойке, лечила людей, тянула всю семью. Свекровь даже миски после себя не мыла. Так-то крутилась я на одной ноге сама всюду. Как успевала и не знаю. А тут Коля отчебучил, триппером заболел. Зацепил на какой-то бабе. И что думаешь, меня обвинил в своем озорстве. Ох, и обидно стало. Тут я не выдержала, пригрозила, что пожалуюсь на него в райком партии, расскажу, чем занимается в Москве вместо учебы. А ему до окончания той школы с год остался. Ох, и напугался кобель! Я со зла ляпнула, а он всерьез поверил и решил опередить. Выполнил давнюю угрозу и написал на меня кляузу, что я темная, полуграмотная баба занимаюсь знахарством, из корыстных целей. Беру с людей плату за дело, в каком ничего не смыслю. Написал, что я не голосую на выборах, не бываю ни на каких собраниях, своею дремучестью и невежеством позорю его семью. Короче, свалил все в кучу! — вырвался вздох, похожий на стон.

— Он точно ненормальным был! — взвилась Юлька.

— Да ладно б это! Он обвинил меня в своей венерической болезни. Ну, тут Коля достал до самых печенок. Когда вызвали в милицию, и следователь прочел ту глупость, я не выдержала и рассказала про все, как есть. Но меня не стали слушать, потому что у Кольки были свидетели, какие подписались под той брехней. Я не стала отказываться, что лечу людей, не хожу на собрания и выборы. Отреклась от гонореи. Ну да она их не интересовала. Короче, состряпали против меня уголовное дело и передали его в суд. Я не верила, что это всерьез. Но забрала Борю и ушла к родителям. Вздумала развестись с Колькой и, забыв все, начать жизнь сызнова. Но не тут-то было. Нашли меня в доме родителей, доставили в суд в наручниках за то, что ушла к своим старикам, не предупредив органы правосудия. А значит, пыталась скрыться. Но как? Разве можно спрятаться в деревне на другой улице? Смешно! Но дело было заказанным, и меня осудили на восемь лет, — полились слезы горькой памяти.

— Судили как политически неблагонадежную, а потому отправили на Колыму. Там, таких как я, было много. Мы трассу прокладывали, Колымскую.

— Ты ту дорогу строила? А где же мой отец был? — округлились глаза Юльки.

— Бореньку мои родители у себя оставили. Ведь Колька со своими стриками сразу на суде отказались от малыша и предложили определить в приют, короче, в детдом. Даже судью их предложенье покоробило. Ведь от своего, родного отказались. Люди в зале суда возмутились. Родителей Кольки обзывали по-всякому.

— А сам он был на суде? — перебила Юля.

— Нет! Уехал в свою школу и от присутствия в суде отказался, написал, что не может прерывать занятия по несущественному поводу.

— Вот это финт! Ну и козел мой дед! Такому клизму с битым стеклом своими руками сделала б без жалости! — взвилась Юлька.

— Да будет тебе заходиться. Все давно минуло, — успокаивала Анна.

— Бедная моя, несчастная! И за что на твою долю такое выпало? — обняла бабку за плечи, почувствовала, как они дрожат.

…Не стоило будить Колымскую память. Она и за многие годы не растаяла в душе человеческой. Так и жила в самом сердце ледяным, громадным сугробом, в каком вмерзли горе и слезы. А сколько жизней ушло без времени… Да и как забудешь тот сто третий километр, где вела трассу женская бригада. Ноги в резиновых сапогах вмерзали в болото заживо. Кожа с рук сползала от кровавых мозолей. Работали, не считая времени. А и как иначе? Уставать и болеть не разрешалось. Покуда дышишь, вкалывай. Отдыхают только мертвые. Им уже не была нужна баланда и скудная пайка черного хлеба. На них, сколько ни кричи, охраны, покойницы не боялись. Их не могли поднять рычанье и укусы сторожевых овчарок. Их закапывали в канавах. За день до десятка женщин. Оставшиеся в живых знали, завтра с раннего утра они выйдут на работу с новым пополнением. С ним в зоне не было перебоев и нехваток.