Я, которой не было
Шрифт:
Серая туча наползает на небо, звезды гаснут одна за другой. Магнус сидит неподвижно, съежившийся и измученный, разглядывает собственные сапоги и не слышит, как открывается дверь, как кто-то идет по тропинке, он не поднимает глаз, пока Мод не ступает на мостки. Куртка накинута поверх ночной рубашки, шлепанцы на босу ногу — она стоит, обхватив себя руками, и смотрит на него. Магнус сидит молча и вдруг выпрямляется и лупит что есть силы кулаком по мосткам, так что гнилые доски трясутся.
— Да говори что хочешь, мне насрать! — орет он. — Я не виноват!
Но Мод
разрешение
Плачу и не могу остановиться. Я всегда знала, что так и случится: если однажды начну, то остановиться уже не смогу. Думаю, Святоша сидел какое-то время, бормоча извинения и пытаясь утешать, но я его не слышала. Я плакала. А потом он исчез. Мне было не до этого. Я продолжала плакать, но встала и пошла плача по дому, ударяя кулаком по стенам и дверям, пиная столы и стулья, прижимая к глазам вышитые Ренатины подушечки и всхлипывая в них, пока плач вдруг не прошел сам собой и я не обнаружила, что стою в оголившейся гостиной. Горло саднило. Глаза щипало. Я, обняв, прижимала к груди подушку, — вышитую гладью подушечку, серую с красным. Руки опустились, и подушка упала на пол.
А после я вышла в ночь. Я забыла убрать со стола. Потом вспомнила, как рассуждала днем, и рассмеялась вслух.
Я пропала. Теперь я действительно пропала.
Теперь я больше не буду плакать. Никогда.
У меня нет права плакать. Нет права горевать. Как не было эти семь лет. И никогда не будет. Еще вопрос, смогу ли я вообще вернуться в этот дом, полный слез. Придется сидеть и мерзнуть на берегу. Но это не важно.
Время остановилось. Семи лет не стало. Все, что однажды произошло и что могло произойти, происходит ныне — одновременно и на веки веков.
Люсия. Самый темный день в году.
Потому-то повсюду горели свечи. Электрические семисвечники в каждом окне. Настоящие свечи на каждом столике больничного кафетерия. На девушке за кассой была белая сорочка и венок Люсии со свечками, веточками брусники и красными лентами. В одной из свечек, видимо, барахлил контакт, она мигала всякий раз, как кассирша протягивала руку, чтобы взять деньги.
За столиком сидела женщина, белокурая и довольно невзрачная, и медленно крошила шафранную булочку на тарелку. Рядом стояла чашка кофе, но женщина к ней не притронулась, она сидела, выпрямившись и застыв, и только крошила булочку все мельче и мельче, покуда ее лицо дергалось и кривилось. Она плакала, но молча, без всхлипываний и слез.
Пожилая тетка за соседним столиком вдруг привстала и протянула руку, словно хотела погладить плачущую и утешить, но вдруг замерла, а потом опустилась обратно на стул.
Тремя этажами выше один мужчина сидел у постели другого, он расстегнул пальто, но снимать не стал. Очень хорошо одетый мужчина. За его спиной стояла столь же хорошо одетая женщина, она так вцепилась в спинку стула, что костяшки пальцев побелели, а взгляд темных глаз метался от кровати к аппарату искусственного дыхания, от мужчины, без сознания лежащего на кровати, к стоящей рядом капельнице.
По
В дверях появилась Дженнифер в голубом полосатом халате медсестры и с мишурой на голове.
— Ну, пора, — произнесла она.
Темноглазая женщина оглянулась. Она по-прежнему стискивала спинку стула.
— Что пора?
— Переводить его в обычное отделение.
— Но… — проговорила сестра.
— Да это же хорошо, — заверила Дженнифер. — Его состояние наконец стабилизировалось.
Она положила папку с историями болезней на полосатый пододеяльник и, помедлив, взглянула на мужчину, лежащего без сознания.
— А где его жена?
Никто не ответил, но все переглянулись.
— В кафетерии, — произнес мужчина в пальто. — Мы отвели ее туда, чтобы она немножко поела.
Дженнифер кивнула.
— Хорошо. А то мы уж стали за нее беспокоиться.
— Почему это?
Это спросила бледная сестра. Дженнифер заколебалась.
— Она не ест и не спит. Не уезжает домой, даже чтобы хоть душ принять и переодеться. И еще у нее это с речью…
Темноглазая кивает.
— Мы ей поможем.
— Хорошо. Вот и ребята пришли.
В дверях стояли трое парней.
— В неврологию, — распорядилась Дженнифер. — Прямо с капельницей и аппаратом.
Парень взялся за спинку кровати и подтолкнул, другой покатил дыхательный аппарат, третий поднял стойку капельницы. Кровать выкатили в коридор.
Мод и Магнус, Анна и Пер стояли в дверях и смотрели вслед, словно колебались, прежде чем двинуться следом. Мод двумя руками прижимала к груди небольшую сумку — в ней вещи Сверкера. Сегодня она открыла сумочку МэриМари, выудила оттуда ключи от дома в Бромме, потом взяла такси и съездила туда. Там никто не появлялся с тех пор, как все произошло, почтовый ящик переполнился, в доме воняло помойкой. Мод вынула почту, выбросила мусор, потом сложила в сумку полосатый халат, черный несессер, а сверху положила недавно вышедшую книжку. Понятно, что Сверкеру ничего этого не нужно, что он даже не сможет воспользоваться ничем из упакованных ею вещей, но — какая разница? Ей так будет спокойнее.
Анна села в другой лифт и поехала вниз, а Пер, Мод и Магнус — наверх, в новое отделение. А она — в кафетерий. МэриМари по-прежнему сидела за столиком и гримасничала. Крошки бывшей шафранной булочки лежали вокруг нее на столе, МэриМари подбирала их, не видя, — она уставилась прямо перед собой. Анна опустилась на стул напротив. Вздохнула.
— МэриМари. Так не годится.
МэриМари кивнула. Это правда. Так не годится.
В совсем ином времени солнечный луч пробивается в окно и будит Мэри. Она приоткрывает глаза, мгновение наслаждаясь беспамятством сна, прежде чем полностью открыть глаза и осмотреться. Номер в мотеле. Весьма задрипанный.