Я - гнев
Шрифт:
Мейсон пожал плечами и вышел.
Почти все покинули палатки и направились на кухню, где несколько пленников приготовили что-то умеренно съедобное. Над костром висел огромный котел, и длинноволосая женщина наливала каждому немного капустного супа. Рядом с ней стоял человек, который раздавал хлеб. Больше ничего не было — даже соли и перца. Возле длинных столов стояло ведро, и люди кружками зачерпывали из него воду.
Большинство детей и женщин уже сидели и ели. Поскольку столовых приборов не было, они отхлебывали суп через край или вылавливали из него капусту пальцами и хлебными корочками. В очереди
Потом Мейсон заметил кое-кого еще.
В один миг с него слетела вся сдержанность.
Мейсон сам не заметил, как уронил кружку и миску, не заметил, как растолкал несколько человек, пробиваясь вперед. Но когда он остановился перед непомерно высоким парнем, замахнулся и со всей силы засадил ему кулаком в челюсть, он отдавал себе полный отчет в своих действиях.
Со всех сторон послышались крики. Кто-то рванулся к Мейсону, кто-то, напротив, от него. Его схватили сзади, но Мейсон вывернулся.
— Подонок! — прохрипел Мейсон.
Долговязый парень дважды моргнул. Он ничего не сказал — только шагнул вперед и завел руки за спину.
— Ударь еще, — попросил он.
Мейсон ударил. Потом еще и еще раз — пока остальные пленники наконец не оттащили его в сторону, орущего и пинающегося.
В лагере не было льда, но кто-то добрый обмотал Мейсону руку холодной мокрой тряпкой. Сломанные пальцы пронзала боль, но Мейсон старался не обращать на нее внимания. Не лучшая идея — бить кого-то поврежденной рукой. Судя по ощущениям, он себе только навредил.
Он ушел. Бросил меня. Бросил нас.
В голове у него звучал голос из прошлого.
Пол.
Высоченный индеец молча сидел за столом напротив него. Им дали поговорить наедине, но далеко не отходили — на случай, если у Мейсона снова сорвет резьбу.
Но он уже остыл. Приступ слепой ярости кончился, и теперь Мейсон сидел, положив руку в карман и поглаживая здоровыми пальцами пузырек с песком. В последний раз он разговаривал с Полом в Банфе — тот рассказывал историю об индейском воине, который любил одну-единственную женщину, но оставил ее. Потом Пол, не говоря ни слова, прокрался наружу и ушел, бросив Синичку одну. Ладно, не одну, а с Мейсоном — но без лучшего друга детства.
— Когда она умерла?
— Вскоре после твоего ухода, — ответил Мейсон. — Мы успели добраться до Хоупа.
— Ей нравился Хоуп, — сказал Пол. — Она часто рассказывала, как отдыхала там в летнем лагере. Иногда в рассказе фигурировал огромный паук. Он полз по ее подушке, а она застряла в спальнике и не могла выбраться.
Они помолчали. В углу лагеря запоздавшие к ужину пленники мыли свои миски.
— Это быстро произошло?
Мейсон кивнул:
— Для нее — да. Для меня — нет, совсем нет.
— Мне очень жаль, — сказал Пол. — Надеюсь, ты ее похоронил.
— Конечно, похоронил, — отрезал. Мейсон. — Я же ее не бросал, как некоторые.
Мейсон вспомнил мозоли на ладонях и то, как ярко в то утро светило солнце. Он осторожно завернул Синичку в гостиничную простыню — белую, в углу прожженную сигаретой. Потом была встреча с тем тупым загонщиком.
Ты до сих пор не знаешь, да? Ты на нашей стороне, парень. Им нравятся как раз такие, как ты.
После этого разговора Мейсон долго не решался посмотреть в зеркало — он думал, что увидит в глазах черные прожилки. Боялся увидеть внутреннего монстра. До сих пор боялся.
— Почему ты так поступил? Почему ушел?
— Ты разве не помнишь мою историю? — спросил Пол. — Об индейском воине. Он не мог смотреть на то, как любовь всей его жизни умирает, и ушел.
К ним подошел Чаплин и поставил на стол кружки с горячим кофе. Он с любопытством взглянул на Мейсона, но не стал ничего спрашивать. Возможно, он боялся, что слухи верны и глаза Мейсона скоро станут чернее безлунной ночи. Мейсон посмотрел на Чаплина, пытаясь взглядом дать ему понять, что он больше не собирается ввязываться ни в какие заварушки. Чаплин кивнул и присоединился к зевакам.
— И что, думаешь, это тебя оправдывает? — спросил Мейсон.
Пол рассеянно повертел в руках кружку.
— Нет. Зато объясняет, почему я так поступил.
— Вот только мы живем не в сказке, — заметил Мейсон. — И Синичка — не вымышленный персонаж. Ты убил ее.
Пол гневно посмотрел на него:
— Ее убила болезнь, а не я.
— Но ты сбежал и ничем ей не помог!
Они уставились друг на друга. Краем глаза Мейсон видел, что толпа на краю стола напряглась.
— У всех поступков есть последствия, — сказал наконец Пол. — Воин из легенды в расплату за свои грехи превратился в камень. Когда я ушел, я лишился частички своей души. Не забывай об этом.
— Не смей, — очень тихо проговорил Мейсон. — Не смей себя жалеть. И оплакивать ее ты не имеешь права. Ты сбежал как последний трус. Если бы ты превратился в камень, это было бы для тебя наградой.
Мейсон встал и пошел прочь. Толпа перед ним расступилась. Все молчали.
— Знаешь, я рад, что ты был рядом с ней! — крикнул ему вслед Пол. — Ты ей очень нравился.
Мейсон хотел заметить, что Синичка заслуживала смерти в кругу семьи и друзей. А вместо этого провела свои последние часы в пыльном гостиничном номере, где не было никого, кроме Мейсона, который держал ее за руку и не мог ничем помочь.
Даже не так — ей стоило бы умереть в глубокой старости, в окружении детей и внуков. Синичка могла бы стать легендой.
Весь мир мог бы лежать у ее ног.
Но она была мертва. Мертва и похоронена в крошечной могиле, и никто, кроме Мейсона, ее не оплакал.
Он мог бы сказать все это Полу, но не стал. Не видел смысла.
Это бы ее не вернуло. А чувство вины Пола и так терзало. Мейсон видел его глаза. Ему не было жалко Пола, но он понимал, что у того на душе.
Когда Мейсон вернулся в палатку, Даниэль спал. Кто-то подкинул им второе одеяло, розовое, с жутким цветочным узором, и Мейсон осторожно накрыл Даниэля. Тот слегка пошевелился. Судя по выражению лица, Даниэлю снилось что-то мрачное. Впрочем, в последние дни никто не видел сны о щенках и котятах. Мейсон был слишком взволнован, чтобы лечь и уснуть, поэтому он вышел из палатки и отправился слоняться по лагерю.