Я буду Будда
Шрифт:
– Помянем? – предложил я Андрею.
– Помянем, – ответил он.
Мы купили в магазине неподалеку бутылку водки, бутылку колы, пластиковые стаканчики и пошли на Красную площадь.
Андрей пил молча и не запивал. Мне казалось, что он слишком близко к сердцу принял теракт.
Может, так еще казалось из-за его не очень дружелюбной внешности. Сломанный боксерский нос. Глубоко посаженные глаза, мощные брови и тонкие губы. Коротко стриженный под машинку. Высокий, но сутулый. Походка такая, словно он в любой момент готов на кого-нибудь броситься. Не самая лучшая внешность для бармена.
Я решил,
Глава 13
Любимой фразой Андрея была – четвертый десяток дураку. Он вворачивал ее каждый раз, когда делал что-нибудь такое, что, по его мнению, не должен делать серьезный мужчина в его возрасте. Когда спускал последние деньги в игровых автоматах и на смену приходил раздавленный и с жутким похмельем, говорил: четвертый десяток дураку. Когда трахал менеджера по персоналу Юлю и мучился совестью за измену жене, говорил: четвертый десяток дураку. Когда натирал барную стойку, полировал бокалы, вдруг мог зависнуть, задуматься, оглядеть с тоской бар и сказать: четвертый десяток дураку.
Я не понимал его самобичевания, пока однажды Андрей не сказал:
– Вот как я мог так просрать свою жизнь, Ян, а?
– Все так плохо? – спросил я.
– Четвертый десяток дураку, а я барменом работаю. Нормальные люди в этом возрасте уже директорами ресторанов становятся. Дочь родил, да, живет с первой женой и другого мужика называет папой. Она даже не знает, что он не родной, понимаешь?
Что я тогда понимал в этом?
– Не очень, если честно, – ответил я.
– Четвертый десяток дураку, – сказал Андрей и достал из холодильника в баре бутылку водки, – будешь?
– Я водку как-то не очень.
– Пей вискарь.
Альтернативы не пить, видимо, просто не существовало.
– За что пьем? – Я налил в рокс грамм сто Black Label и добавил: – Или против чего?
– День рождения Виктора Робертовича сегодня.
– Цой?
– Он, – сказал Андрей. – Лучше бы я, как он, под автобус попал лет в двадцать восемь. Четвертый десяток дураку.
Глава 14
В Москве конец июня. Город уже вовсю дышит зеленью деревьев. В воздухе пахнет надеждами и женскими духами.
Андрея жена выгнала из дома. Как я понял, несанкционированный анал стал последний каплей в их и так не очень крепкой семье. Мало того, что он промахнулся, Андрей еще и не остановился. Он придавил ее всей массой к кровати и не отпустил, пока не закончил. Он говорил, что она не очень-то и сопротивлялась, а под конец так вообще всем телом ему помогала.
Четвертый десяток дураку. Теперь он жил у менеджера по персоналу Юли. Самым большим ее преимуществом перед теперь уже бывшей женой, по его словам, был санкционированный анал. Юля, как оказалась, была большой любительницей.
Получив эту информацию, на Юлину задницу я смотреть спокойно не мог. Задница прекрасная. Одна из тех задниц, которая может свести с ума. Не то чтобы я хотел трахнуть ее в жопу, не то чтобы вообще хотел трахнуть Юлю, но смотреть спокойно на нее не мог.
Я купил ноутбук и переписал из блокнота в Word будущую книгу. Все два предложения – «У нее были
В книге «Письма начинающим литераторам» Горького, что дала мне хозяйка квартиры в Лаврушинском переулке, говорилось: «От слияния, совпадения опыта литератора с опытом читателя и получается художественная правда – та особенная убедительность словесного искусства, которой и объясняется сила влияния литературы на людей». Я надеялся, что понимаю, о чем он говорит, и радовался, что, скорее всего, любой читатель видел когда-нибудь огромные голубые глаза.
А Тензин Вангьял в книге «Чудеса естественного ума», которую мне подарил дядя Гриша, говорил: «Самовозникающая мудрость есть основа. Пять негативных эмоций есть проявленная энергия. Рассматривать эмоции как порочные – ошибка. Позволять им сохранять свою природу – это метод достижения свободного от дуальности состояния освобождения. Преодоление надежды и страха есть результат». В этом я вообще ничего не понимал, но мне нравилось про освобождение и мудрость. Я решил, что когда-нибудь у меня будет и то и другое.
Глава 15
Лена работала у нас кондитером. Делала замечательные пирожные, торты и подкармливала меня.
Она была похожа на испуганную птицу. У нее были раскосые глаза, пуговица курносого носа и маленькие сиськи, остриями сосков торчащие даже через бюстгальтер и кондитерский китель.
Ей двадцать, мне двадцать два. Странный возраст. В таком возрасте можно стоять в подъезде и не чувствовать, что в мусоропровод нассано. Можно строить из себя серьезно настроенных людей и разговаривать о свадьбе и детях. Чем мы и занимались после ебли, когда она ко мне приезжала.
Ей нравилось, что я хочу стать писателем, мне нравилось, что ей это нравится.
Трахаться она совсем не умела. Царапала зубами хуй, стонала, как раненое животное, зато честно глотала, что делало ее в моих глазах человеком бескорыстным и ответственным.
Я пообещал ей в будущей книге поменять голубые глаза на карие. Я исправил в Word первую строчку – «У нее были огромные карие глаза».
Лена пищала от радости и производила впечатление абсолютно счастливого человека. В таком возрасте еще не сложно сделать женщину счастливой. Им пока еще не нужна стабильность, надежность, ответственность. Они и слов-то таких не знают. Если и есть в их молодых прекрасных головках какие-то серьезные требования, так это перспективность. Достаточно поддерживать образ мужчины, который если и не может дать ей все прямо сейчас, то может это сделать в далекой перспективе. А будущий писатель – это же пиздец как перспективно. Наивно думал я.
«Ты любишь меня?» – часто спрашивала меня Лена. «Люблю», – отвечал я и каждый раз думал, а любовь ли это.
Как узнать? Как понять, что это именно любовь? С чем сравнивать-то?
Тогда я сравнивать мог только с Катей. Кстати, у нее были огромные голубые глаза. А в остальном. В остальном нам было по шестнадцать лет. Женщина или, если быть точнее, будущая женщина в шестнадцать лет по определению прекрасна. Особенно, если она переросток и волнует не только умы сверстников, но и вполне взрослых мужчин, которые сильно бы удивились, узнав, сколько ей лет.