Я буду Будда

Канабеев Герман

– Буду здесь жить, – сказал я.

– Ты писатель?

– Нет.

– Тогда почему именно здесь?

– А я стану писателем.

– О чем будешь писать?

– О любви.

– А что такое любовь, Ян?

– Любовь – это не что, это как.

– И как?

Я ничего не ответил, потому что увидел объявление на подъезде – «Комната посуточно» и потому что ничего не знал о любви.

– У тебя есть позвонить? – спросил я у Оксаны.

– Есть, только быстро, мало денег.

Я набрал номер из объявления.

Нас

встретила хрупкая от старости бабуля. Время совсем иссушило ее, а гравитация опустила морщины на лице и веки вниз.

В комнате пахло валидолом, валерьянкой и еще какими-то лекарствами – типичный запах старости. Кровать была застелена чистым, но ветхим бельем. В комнате стоял исполинских размеров книжный шкаф, плотно забитый многотомными сериями книг.

Старушка молча проводила нас в комнату, где на журнальном столике лежали газеты «СПИД ИНФО», а возле телевизора на видеомагнитофоне FUNAI несколько кассет с фильмами студии PRIVATE. Совсем неуместной здесь казалась мебельная стенка советских времен со стройными рядами книг.

Оксана встала на колени, расстегнула ширинку и взяла в рот. Я читал корешки книг, пока она сосала. Гете – девять томов. Горький – шестнадцать томов. Пикуль – десять томов. Дюма – двенадцать томов. Есенин, Пушкин, Лермонтов, Булгаков. На Булгакове я поставил Оксану раком и вставил ей сзади.

Утром меня разбудил телевизор в соседней комнате. «Вчера в Астрахани на Кировском вещевом рынке произошел взрыв. Два человека погибли на месте, еще четверо позже скончались в больнице; четверо находятся в реанимации. Около 50 получили ранения. Правоохранительные органы отрабатывают две основные версии: криминальные разборки и теракт, но склоняются к последней. В июле дагестанские милиционеры задержали жительницу Чечни, которая созналась, что получила задание взорвать астраханский железнодорожный вокзал», – сказали в новостях.

Я взял бутылку виски, где еще оставалось на глоток. Оксана спала, раскинув ноги. «Помянем», – сказал я ее вагине, похожей на хирургический надрез, вывернутый наизнанку, и допил виски. Оксана повернулась на бок. Заканчивался август.

Глава 6

Я пытался уговорить хозяйку квартиры сдать мне комнату хотя бы на полгода, но та ни в какую.

– Я за месяц заработаю больше, сдавая посуточно, чем с тебя за полгода, – сказала она, – можешь снимать сколько угодно, если будешь платить за каждые сутки.

– Не потяну, я же писатель, – соврал я.

– Писатель?

– Да. Мне нужно жить в Доме писателей.

– Что пишешь?

– Роман.

– Про что? – Она хитро прищурилась, отчего морщин на ее лице стало больше.

– Про любовь.

– И что такое любовь?

– Любовь – это не что, это как.

– И как?

– Не знаю пока.

– Как узнаешь и допишешь роман, приходи, а пока никак.

Она протянула мне лопатку для обуви.

– Иди уже, писатель, – сказала она и захлопнула за мной дверь.

Через полминуты, когда я спустился

на первый этаж, она крикнула мне в лестничный пролет:

– Эй, писатель, стой, поднимись-ка.

– Держи вот, – сказала она, когда я снова поднялся на ее этаж, и протянула мне книгу – Максим Горький «Письма начинающим литераторам». – Допишешь роман, принесешь мне копию рукописи, а в книге, что тебе дала, на последней странице напишешь, что такое любовь, тогда сдам тебе комнату.

– А попроще ничего нельзя придумать?

– Нельзя!

– Ведьма! – сказал я, когда дверь закрылась.

Дома я положил книгу на полку. Теперь в моей библиотеке было две книги: «Чудеса естественного ума» и «Письма начинающим литераторам».

Глава 7

Когда идет первый снег, я думаю о старости. Может быть, потому что конец осени напоминает старость, а первый снег поступает с осенью так, как поступает юность со старостью – под свежестью и молодостью хоронит то, в чем больше нет красоты.

Стареть страшно. И непонятно, что пугает больше – физическая немощь или умственная.

Страшно дожить до такого возраста, когда начнешь сраться под себя, но все равно будешь цепляться за жизнь. Шлепать губами, истекать соплями и считать, что это жизнь. Или быть вполне бодрым стариком, но ослабеть умом. Разучиться здраво мыслить, но считать, что это жизнь.

Страшно потерять темп и перестать двигаться со скоростью текущих будней. Еще страшнее неизбежность процесса.

Состариться бы так, чтобы осталось сил сесть на велосипед, разогнаться и сигануть с обрыва. Крикнуть: «Ебать! А жизнь прекрасна!» – и расшибиться нахуй. Только бы не сидеть и не смотреть в окно, за которым апрельский дождь или декабрьский снег насыщает природу жизнью, а у тебя нет физических сил, чтобы умереть, но их хватает, чтобы жить и смотреть в окно.

Глава 8

Женечка работала у нас официанткой. У нее была маленькая круглая попка, курносый нос и пухлые губки. Она была такого маленького роста, что могла бы сосать стоя. У меня, по крайней мере, точно.

После пятничного банкета мы специально задержались дольше всех. Ждали, когда разойдется персонал и мы останемся вдвоем. Почему-то охранника, скучающего на входе, мы в расчет не брали.

Мы трахались на барной стойке, пока он нас не прогнал. Потом трахались в подсобке. Пили стащенный из бара коньяк и курили кальян.

– Что такое любовь, Жень? – спросил я у нее уже под утро.

– Еще раз хочешь меня?

– Пожалуй.

Охранник сидел за стойкой и смотрел телевизор, висевший в баре. Когда мы с Женечкой собрались уходить, я услышал обрывок новости: «Женщина-смертница, вдова погибшего боевика, подорвала себя на центральной площади Урус-Мартана (Чечня), когда там находился комендант района генерал-майор Гейдар Гаджиев. Гаджиев погиб, трое охранников ранены».

Я зашел за стойку, налил в рокс виски и залпом выпил.