Высшее общество
Шрифт:
– Пожалуйста, объясните, как мне отсюда выбраться. Мне надо домой.
Тот с трудом открыл ничего не видящие глаза. Это было так страшно, что Сибил решила про себя: «Ну, все. Сейчас прибьет».
И тут же поняла, что это не взгляд убийцы, а просто человека, который не может понять, где он. Он промычал нечто извинительным тоном, произнес «очень приятно» и опустил ей на ладонь тяжелый медный ключ.
Не обращая на нее ни малейшего внимания, художник продолжал рисовать овощи – флорентийская школа – на ягодицах Анетты Фрай. Конечно, это был не самый подходящий холст, да и недостаточно натянутый, и работа требовала
Передвигаясь на носках, натягивая свитер на бедра, Сибил осторожно передвигалась меж поверженных тел. Вдруг кто-то схватил ее за лодыжку, и Сибил похолодела.
Тут она услышала голос Мэгги Корвин:
– Потом поговорим, крошка, будем кино снимать. Ты довольна?
Сибил попыталась освободиться и чуть не упала, когда Мэгги отпустила ее.
Вскоре она спускалась по неосвещенной лестнице, переступая босыми ногами по холодным сырым ступеням. А потом она с удивлением обнаружила себя на булыжной мостовой и припустила бегом. Отблеск зари ложился на камни, в воздухе стоял туман. Она подумала, что день обещает быть теплым, и вдруг увидела, что сейчас столкнется с каким-то мужчиной. Как только она убедилась, что это был полицейский, она старательно произнесла:
– Американа, палаццо Коул.
И в последний раз за эту ночь она стоически погрузилась в бессознательное состояние, которое было неотвратимо, как смерть.
Она проснулась в пять пополудни. Служанка сказала ей, что регата уже закончилась. Это было очень красиво, там были лодки всех размеров, разыгрывались призы на гондолах, парных двойках, каноэ и все такое прочее. Ярко светило солнце, а кардинал освятил всю регату. Служанка попыталась объяснить все это Сибил на своем неуверенном английском, но та была слишком расстроена, чтобы следить за рассказом. Она поняла только, что регата закончилась и что у нее уже не было причин оставаться в Венеции.
Приняв ванну, она сразу позвонила Ходдингу и сказала, что возвращается домой. А потом попробовала попрощаться с Консуэлой, смутно понимая, что это надо сделать. Она совершенно не представляла, что ей скажет.
К счастью, Вера в пеньюаре перехватила ее у дверей Консуэлы, как взъерошенный цербер. Она объяснила, что Консуэла вернулась домой несколько часов назад и сейчас была в кислородной маске. Брови Сибил поползли вверх, и Вера успокоила ее. Ничего, мол, страшного. Консуэла часто проводила день после вечеринки в кислородной маске.
Сибил промямлила что-то насчет того, что спешит на самолет, и попыталась уйти, но Вера, похоже, настроилась на разговор. Она взяла Сибил под руку и увязалась с ней.
– Надеюсь, – спросила она, – вас не очень удивило то, что вы увидели ночью?
– Удивило? – переспросила Сибил. – Ведь я даже не помню, что было… почти ничего не помню.
Это была ложь, и губы у нее дрогнули. Вера сделала вид, что ничего не заметила.
– Впрочем, все было вполне невинно. Нет, невинно – это не совсем точно. Скажем, это не было порочно. Ведь никто никому не повредил больше, чем обычно вредит самому себе.
Сибил начала снимать одежду с вешалок, чтобы горничная запаковала чемоданы. Пожав плечами, она сказала:
– Мне все это показалось ненормальным. Сумасшествие какое-то. Господи! Ну зачем же кожу разрисовывать?
Вера слабо улыбнулась. Казалось, она думает о чем-то другом.
– Может, это покажется вам странным, но, будь у меня дочь, я бы хотела, чтобы она была похожей на вас. Невинная, наивная, живущая в развратной среде и совершенно не развращающаяся.
– Разве я такая? – искренне удивилась Сибил.
Вера кивнула и добавила:
– Я хотела сказать вам, что о будущем вам нечего беспокоиться. Вы станете членом этого общества и, возможно, вас это пугает. Так вот, не пугайтесь. Дело в том, что, как бы мы ни лезли из кожи вон, мы теперь очень ограничены. Почти не осталось пороков, которые мы могли бы себе позволить. Вы видели практически все.
– Это я преодолею, – коротко сказала Сибил.
– Да, конечно. И все же я решила ободрить вас. Она хохотнула и продолжила:
– Нам даже нельзя уже быть сумасшедшими. Знаете, мой дед был сумасшедший, на все сто процентов. Он людей убивал. А сейчас это уже не позволяется. Полицию уже не подкупишь так, как раньше. Им всем теперь слишком хорошо платят. А газеты… раньше о них не надо было думать. Мы ими владели. Теперь мы стали ручными. Обеднели и стали ручными.
Сибил посмотрела на Веру, тонкую, смуглую, постаревшую, со множеством мелких морщин. Но у нее были живые черные глаза. Сибил нравилась эта женщина, остроумная, по-своему честная.
– Нет, меня не очень шокировало то, что было, – сказала Сибил. – Только мне не понравилось поведение Консуэлы. Это было слишком… и без этого хватало впечатлений.
Вера улыбнулась и медленно сказала:
– Консуэла просто ребенок.
Она махнула рукой – мол, хватит об этом – и, помолчав, вернулась к тому, что ее занимало.
– Нет, нет, нет, это еще не все. Мы ручные не только потому, что должны быть ручными из-за прессы, полиции или общественного мнения. На то есть еще одна причина: мир настолько свихнулся, что стало просто неинтересно валять дурака.
Она сказала это с видом человека, предлагающего другому поразмыслить над чем-то. И Сибил действительно долго думала об этом, когда одна летела домой в самолете.
Глава 8
Сибил была так счастлива вновь оказаться в Лос-Анджелесе, что стала относиться к Ходдингу почти с искренней теплотой. Первые двенадцать часов, проведенные в Бел Эр, в доме Ходдинга, это чувство признательности и доверия наполняло ее спокойствием, и ощущение потери, вызванное отсутствием Пола, было не таким острым. Но позднее она опять начала беспокоиться.
На следующее утро Сибил встала и в одной тонкой шелковой пижаме выбежала на террасу. Она сидела, слегка дрожа от холода, и предавалась грустным мыслям. Ходдинг в это время уже находился внизу, в комнате, где он занимался то ли йогой, то ли дзен-буддизмом, – она не помнила, что именно увлекало его в настоящий момент.
Конечно, рассуждала она, она не имеет ничего против того, чтобы заниматься с ним любовью. Но непонятно, почему она должна делать это постоянно.
Ходдинг как-то уже объяснял ей, как устроено матриархальное общество, много рассказывал о Лилит, меланезийских женщинах и прочих вещах. Глупо было бы ожидать, что женщина смирится с ролью покорного, запуганного существа, находящегося в полной власти мужчины. Как и любое рабство, такие отношения не могут считаться нормальными.