Высшее общество
Шрифт:
На полицейском катере приехал Баббер Кэнфилд, а с ним старый одноглазый негр в ливрее дворецкого. За спиной у него был короб со стаканами и четырьмя бутылками виски. Сибил попыталась снова влезть в платье, но оно было такое тонкое и так намокло, что справиться с ним было уже невозможно.
– А лифчик где? – участливо спросил Баббер.
– Он снял! – сказала Сибил, показывая на Тико, который отодвинулся от нее, насколько позволяла узкая кабина.
– Я бы ему этого не спустил, – сказал Баббер, снимая с себя огромную куртку, похожую на палатку. – Черт бы побрал эту семейку, все они ненормальные.
Завернув
Последнее, что она запомнила, это толпу изумленных полицейских вокруг цветного дворецкого, который подбрасывал вверх стаканы, а Баббер разносил их один за другим из своего сорок пятого калибра с перламутровой ручкой.
– Давай! – кричал Баббер. – БАХ! – Давай! – БАХ! Несмотря на грохот, она уснула.
Проснувшись, она увидела перед собой овечьи глаза или что-то в этом духе. Она не очень поняла. Она снова закрыла глаза в надежде, что овца уйдет, но что-то ее смущало в этом овечьем взгляде, и она взглянула еще раз. Какое облегчение! Овец было много, и все безобидные, потому что они паслись на большом гобелене. Там был еще полуодетый юноша, который играл на чем-то вроде флейты для совершенно раздетой женщины, которая как будто спала, хотя вокруг ее крупного розового тела резвились упитанные карапузы числом двенадцать или более того. Мысленно обращаясь к спящей женщине, она сказала:
– Лентяйка ты, плохая мать.
– Так получилось. Я не хотела ребенка. Мне вообще не следовало его заводить!
Крайне удивленная, Сибил резко приподнялась. Она лежала в плетеном шезлонге, а рядом с ней сидела Консуэла Коул. Судя по ее расстроенному лицу, она все слышала.
– Я не хотела… – сказала Сибил. – Я только…
– Ничего, дорогая, ничего, – ответила Консуэла, решив быть снисходительной. – Тебе лучше?
Сибил что-то невнятно пробормотала. Сознание вернулось к ней так неожиданно, что она никак не могла понять, что к чему. Привстав, она увидела, что на ней мужской свитер, на несколько размеров больше, чем ей требовалось, и ужасно колкий. Меховая накидка закрывала ей ноги, а под накидкой она была голая.
Все это – то, что она была голая, бог знает сколько времени без сознания, и что рядом сидела Консуэла – ужаснуло ее.
– Кто… – спросила она Консуэлу, – как я сюда попала?
Та не сразу ответила. Отвернувшись от Сибил, она наблюдала за мужчиной, который разрисовывал женщину. То есть буквально накладывал краски на ее белое тело, покрытое гусиной кожей – Сибил точно увидела гусиную кожу, хотя и на расстоянии футов в пятнадцать.
– Это мы тебя принесли, дорогая, – ответила Консуэла, не поворачивая головы, – так что не волнуйся. Никто не воспользовался твоей беспомощностью.
Она сказала это с таким очевидным презрением, что Сибил даже стало не по себе.
Сибил уставилась на разрисовываемую девушку, которая совершенно не реагировала на холодную кисть и лежала спокойно, с отрешенным лицом.
Тут Сибил поняла, что это Анетта Фрай и что она тоже в наркотическом состоянии – она не могла двинуть ни рукой, ни ногой, и даже дыхание у нее было ровное и замедленное.
С трудом оторвав глаза от девушки, Сибил почувствовала, что в комнате стоит тяжелый сладковатый
– Дорогой… – А дальше было непонятно.
Сибил прогнулась, потянула свитер вниз и стала молиться:
– Аве Мария, благодатная…
– Перестань, сделай одолжение, – раздраженно сказала Консуэла, резко повернувшись к ней, и снова вернулась к созерцанию художника за работой.
– Что здесь происходит, черт возьми… – закричала было Сибил, но Консуэла так на нее шикнула, что она закрыла рот. А потом сказала шепотом:
– Не знаю, как вы, а я намерена немедленно уйти.
– Не смеши! – отрывисто ответила Консуэла. – Какая невоспитанность! А выйти отсюда нельзя. Андрэ запер двери, а слуги спят. Все ключи у него.
– Невоспитанность! – поразилась Сибил. – Невоспитанность! – приглушенно вскрикнула она.
– Я тебя охраняла, – сказала Консуэла, – а ты мне платишь такой неблагодарностью. По-твоему, я – плохая мать, но ведь по отношению к тебе я очень хорошая свекровь.
Она помолчала и добавила:
– Все злы на меня за то, что я тебя сюда привела. Ты вела себя так отвратительно… Но я настояла на том, чтобы исполнить свой долг… По отношению к сыну.
– За-за-зачем? – выдохнула Сибил.
– Что зачем?
– За-за-зачем в-вы п-п-принесли меня с-сюда?
– Затем, что Баббер Кэнфилд решил захватить всех в Кортину на самолете, вот зачем. Если они не разобьются в горах, то все равно замерзнут до смерти. А мне не хочется, чтобы ты вернулась к Ходдингу с воспалением легких.
– А, – сказала Сибил.
Снова растянувшись в шезлонге, уставила взгляд на Консуэлу, которая не обращала на нее внимания. Наконец, умеряя дрожь в голосе, она тихо сказала:
– Спасибо, Консуэла. Я тронута.
Не оборачиваясь, Консуэла погладила ее по ноге. Сибил стоило большого труда лежать спокойно, хотя Консуэла продолжала с отсутствующим видом поглаживать ее ногу под накидкой. Ей не хотелось обижать Консуэлу.
– Консуэла… – сказала Сибил.
– Да, дорогая.
Консуэла с улыбкой развернулась к ней, и рука ее поползла вверх, не оставляя никаких сомнений относительно ее намерений. Глаза у нее заблестели, а улыбка красила, молодила ее. Теплое чувство к ней захлестнуло Сибил, это было ново и неожиданно. А потом, почувствовав, что помимо своей воли отвечает на ласки Консуэлы, она громко разрыдалась.
– Пожалуйста, – попросила она прерывающимся голосом, – мне надо выбраться отсюда. Пожалуйста.
Консуэла замерла и отодвинулась.
– Я же сказала, что нас закрыл Андрэ.
– Где он?
– Там, – сказала Консуэла, показав на стол, установленный на козлах за мольбертом.
И Сибил увидела, что там действительно были не только кисти и краски, а еще что-то. Там лежал Андрэ Готтесман, голый, если не считать полотенца на бедрах, которое служило художнику палитрой.
Собравшись с духом и не обращая внимания на то, что грязные слезы текут у нее по щекам, Сибил встала, подошла к столу и склонилась над Готтесманом.