Высшее общество
Шрифт:
Сибил слабо улыбнулась, не в состоянии более контролировать себя под этим натиском.
– Думаешь, этого достаточно? – спросила она, откидываясь на подушки дивана.
Клоувер пожала плечами.
– И этого, и того, что ты мне нравишься. А Баббер говорит, что просто делать деньги не имеет смысла. Надо еще, чтобы это было интересно.
Сибил долго сидела неподвижно, совершенно отрешенная. Она не заметила даже, как Клоувер отошла от нее к другим гостям. Сторонний человек сказал бы, что она впала в забытье.
Из этого состояния ее вывел Баббер Кэнфилд. Как в тумане,
Остаток вечера она провела как во сне, а в редкие и недолгие минуты просветления она видела все ясно и отчетливо. А так все стало сумбуром, хаосом – мелькание огней, какие-то бессвязные ощущения, то холод, то тепло, запахи, вкусы, шумы. И движение, постоянное движение, беспричинное и бесполезное. Она даже перестала различать, где удовольствие, а где боль.
Сознание вернулось к ней, когда она обнаружила себя на борту корабля рядом с мужчиной в белом мундире. Мужчина с улыбкой протягивал ей какой-то черный предмет. Она с изумлением поняла, что это моряк, что она на корабле, а предмет более всего похож на телефонную трубку. Вот здорово! Она ощутила приятную тяжесть и выпустила трубку из рук. Никаких сомнений – она на борту корабля. И вдруг возник Баббер Кэнфилд, а рядом стоял смущенный моряк в белой форме, которого Баббер называл «адмирал». Из кармана мундира торчала авторучка, и ей очень хотелось ее рассмотреть. Она просто была уверена, что ручка синего цвета. Потом Баббер приложил трубку к ее уху.
Она услышала чей-то голос. Наверно, брат. Но который?
– Стэнли! – сказала она.
И тут она узнала голос Пола, который через семь тысяч миль донес до нее раздражение, недоумение и любовную тоску.
– Я спрашиваю, как тебя на эсминец занесло? Отвечай, ради бога. Послушай, я не Стэнли, я – Пол. Алло?
Теперь все было ясно. Она отодвинула в сторонку Баббера с «адмиралом» и прислонилась к стенке.
– Кажется, кто-то решил устроить прием на корабле, – просто ответила она. – Здесь много народа. А как ты?
– Отвратно. Я люблю тебя. Пол, а не Стэнли.
– Я поняла, что это ты, – сказала она. И тихо добавила: – Люблю тебя. Это невозможно.
Наступило продолжительное молчание. Потом они одновременно сказали «алло?» И оба смутились. Наконец он сказал:
– Слушай, возвращайся домой.
– Ну, что ты говоришь?
Выдержав паузу, она сказала твердо и ясно:
– Ты мой единственный. И ты должен быть сильным за нас двоих. А ты не хочешь. Ну, и черт с ним.
– Я буду сильным.
– Что?
– Я сказал, буду. Возвращайся, и я все объясню.
– Ты считаешь, что я пьяна.
– Конечно, пьяна. Я утверждаю это. Утверждаю, понимаешь?
– Понимаю, – ответила она. Ей стало страшно. – Ходдинг говорил с Тедди Фреймом?
– Еще нет, – ответил Пол. – Телеграмма у меня. Пытаюсь с ним связаться.
– Как он? Как Ходдинг?
– Не
– У меня кой-какие дела, – упрямо сказала она.
– Я знаю.
Она долго молчала, стараясь не расплакаться. А потом сказала:
– Все. Вешаю трубку.
– Ладно, – ответил он. – Ладно.
А потом она очнулась в гондоле. Она чувствовала, что глаза у нее распухли. Значит, перед этим она плакала. В горле пересохло, оно болело. Она попыталась вспомнить, что привело ее в это жалкое состояние, и не смогла. И тут она увидела корабль, освещенный прожекторами. «Боже мой! – подумала она. – И в самом деле эсминец». Увешанный флагами, корабль выглядел очень празднично. А рядом с ним она увидела моторную лодку и гондолы с китайскими фонариками и музыкой. И сама она сидела в гондоле под тентом, на мягких и очень удобных подушках, хоть они и отдавали слегка плесенью. Какой покой! Под слабый плеск воды она снова закрыла глаза. И лениво прошептала:
– Как здорово, такой красивый корабль. А как же мы туда попали?
Ответа не последовало, да она и сама не была уверена, что рассчитывала его услышать. Зато совершенно неожиданно она почувствовала, как что-то теплое и влажное прильнуло к ее левому соску. Оказалось, что это Тико.
– Что за… Что это такое? – закричала она гневным голосом, и звонкий этот голос распространился вокруг.
А он еще плотнее приник к ней. Тогда она шлепнула его по уху, да так сильно, что звук этот разбежался по водной глади и спугнул голубей, ночевавших на площади святого Марка.
– Ах ты дрянь! – заорал он.
– Я тебе покажу дрянь, грязный распутник!
Она настолько разъярилась, что перешла на язык двенадцатилетней девочки. Слово «распутник» употребляла ее мать, в частности по отношению к дяде Казимиру.
Схватившись за голову и воя от боли, Тико вскочил на ноги и немедленно запутался в тяжелом бархатном балдахине. Не растерявшись, Сибил с силой ударила его ногой в живот. Он упал плашмя на передние сиденья.
– Вперед! – закричала Сибил.
Она чудом обнаружила свою сумочку, в которой был золотой портсигар, пудра, зажигалка и губная помада. Обрадовавшись, она бросилась на него и ударила его сумкой по голове.
– Ай! – взвыл Тико.
– Распутник! – завопила она.
Она была полураздета, и от этого сцена, как она понимала, выглядела еще смешней. Он схватил ее. Она ударила его в бровь. Гондольер передвинулся поближе. Он был готов увидеть полураздетую женщину у себя в лодке, но не подозревал, что она окажется такой красивой. Присев на корточки и взяв себя за подбородок, он погрузился в созерцание ее красоты. И не заметил, что слишком сместился в сторону.
Вдруг вода хлынула в лодку, а они скатились в воду. Ошеломленные, они держались за края перевернувшейся гондолы и молчали. Потом Тико начал стонать, а гондольер выругался, вспомнив, что оставил в лодке бутерброд. А Сибил не придумала ничего лучше, как набрать в рот воды и выпустить ее через лодку на Тико. Через полчаса появилась береговая полиция и выловила их из воды.