Высоты
Шрифт:
8:00 03 мин. — высота — 00 метров.
8.07 — высота 2200 метров.
8.15 мин. — высота 5100 метров, давление — 411 мм.
Журнал заполняется колонками цифр и становится похож на судовой журнал настоящего морского корабля, где ведет записи старательный капитан. Мысли Феди абсолютно спокойны. Волнение, охватившее его во время речи, быстро утихло, как только он попрощался с землей.
Единственное, о чем он сожалеет, так это об отсутствии времени: некогда подойти к иллюминатору гондолы и полюбоваться грандиозной лазурью. Скашивая глаза, он видит,
А Инна... О, как хочется рассказать обо всем! Она кипит от радости наблюдений и молчит только потому, что деловитый Мурзаев вот-вот включит радиоприемник.
Но как это трудно! Невыносимо! Просто убийственно. Ведь перед тобой простирается громадная панорама страны, заметенной снегом, залитой, как Луна в мощном телескопе, ровной меловой белизной. Москва крошится на мелкие зернышки кварталов и уходит вниз, вниз, пряча в синеве свои заводы, станции, скрывая в неведомой дали свое тепло и деловую суету.
А горизонты! Они — размыты тысячекилометровой далью и поднимаются каймой над столицей, все еще распростертой внизу. Нежная пелена испарений поглощает рельеф равнины. Небо и вправду сливается с землей. Земля лезет в небо, небо ползет в нутро нашей матери-земли. Кайма округляет равнину и превращает ее в чашу с приподнятыми краями. Шар летит над этой огромной чашей.
А посмотрите вверх! Мелкие нити перистых облаков все ширятся и ширятся. Они падают на вас. Их серебристые спины подобны ребрам великанов древних эпох, заброшенным взрывом в небеса. Нити играют светом, наплывают на вас и мгновенно. . прошивают стратостат влажными тенями.
— Федя! — восклицает Инна. — «Циррусы» упали вниз. Запиши немедленно моими словами — «упали вниз, рассыпались пухом».
— Мой журнал не терпит чужих восторгов, — отвечает Федя и записывает в журнал:
«Только что прошли последние облака. Высота — 9.200, давление — 231. Температура — минус 32. Шар начинает наполняться. Мурзаев включает радио. Шевченко пока без работы».
В гондоле тесновато. В девять кубических метров втиснули столько, сколько могла позволить подъемная сила стратостата.
75 научных приборов расположены по всем уголкам стен, сна- 16 – ружи и внутри; большинство из них самопишущие. Радиоаппаратура целиком поручена Мурзаеву и носит почетное название: станция «Ленин». Как инженеру, одному из конструкторов гондолы «Комсомола», ему доверили сложное электрохозяйство.
Мурзаев уже включает репродуктор, и на всю кабину звучит голос Горячева:
«Алло! «Ленин». Я — Земля. Алло! «Ленин». Я — Земля. Как чувствуете себя, товарищи, на высоте? Мы все время видим вас».
Мягкое шипение рупора замолкает.
Федя, подстегнутый волной радости, бросается к нему. Он считывает первые записи высотного журнала, и его голос, чистый и вдохновенный, слышит весь радиомир.
«Товарищ Земля! Я — «Ленин». Поздравляю тебя с небесной трибуны и поздравляю тебя, товарищ Земля, с победой твоих советских заводов, которые
Голос колеблет мембрану, вбирается в широкие одежды бурного электричества и молниеносно сбрасывается вниз. Врываясь в миллионы аппаратов, он вновь обретает человеческий звук.
— Советская земля, смотри в свои телевизоры! Я передам тебе панораму твоей мощи с высоты полета..
И телевизор «Комсомола» наводит свое радиозеркало на один из иллюминаторов гондолы. Перед человеческими толпами внизу плывут высотные пространства, морозная глубь ледяных просторов. Семнадцать километров воздуха ложатся прозрачной блестящей пеленой между «Лениным» и советской землей. 90 процентов всего объема его стелется синей красой в аппаратах. Что такое высота?
Это — ясное небо, попранное твоим шагом, победитель высот! Это — сплошная, ровная голубизна удивительной чистоты, какую не знали кисти лучших пейзажистов. Это — могучее сверкание солнечного спектра, переломленного в сорока градусах мороза голубым светом. И это голубое пламя не знает границ и пронизывает весь океан своими остриями. Они отразились под
– 17 – углом в 74 градуса в микрочастицах, занесенных сюда ветрами, взрывами вулканов и паром.
И вот теперь воздушное одеяло сверкает под тобой прозрачной глубиной, вогнутыми горизонтами, на пути к которым замерли вуали высотных облаков. На вуалях что-то заиграло, как морские волны летом. Это заиграло солнце и напомнило вам Евпаторию, подброшенную сейчас на высоту более 17.000 метров.
Вы видите что-то вроде океана. Это внизу сгустился синий воздух и создал иллюзию великого Тихого океана. Облака спокойно тают в нем, как далекие льдины. Океан светится солнцем, а высотное небо начинает краснеть и багроветь. Разреженный воздух иначе отражает лучи, и угол падения в 84 градуса дает красносинюю смесь красок.
— Итак, познакомьтесь, мои мировые товарищи, — приглашает Федя, — с ликвидированным горизонтом! Его сожрал этот океан у нас под ногами.
Горизонт действительно ликвидирован, как явление физического порядка. Горизонт — вещь преходящая и, конечно, слишком смертная для бессмертных большевиков. И Федя смеется вместе с нами. Но смех его быстро стихает.
Синяя муть воображаемого горизонта выталкивает из своего раздутого нутра острое лезвие дальних «цитрусов». Их в Москве, конечно, не видят.
Тем не менее, это — самый страшный враг воздухоплавания и древнее проклятие пилотов. Это ползет циклон, рожденный где-то в дальних уголках Европы. Синюю муть, словно скрытую серебряными ребрышками злосчастных «циррусов», заволакивает пространство в пятьсот или семьсот километров, но позади, безусловно, идут косые взмахи слоистых облаков. Их называют «альтакумулюс». Трудно распознать стратонавтам, что теплое течение ветров, которое несет эти «кумулюсы», наталкивается на холодный фронт морозного воздуха, господствующий в СССР, и порождает вихревое волнение в низинах этой «евпаторийской синевы».