Выбор

Ханна Грейс Льюис

Через пару часов я сверяюсь с навигатором и тяжело выдыхаю:

– Оушн?

Хотя бы этой проблемы можно было избежать, едь я по заброшенному шоссе, а не центральной автомагистрали. Замечаю, как она поднимает глаза, и встречаюсь с ней взглядом в зеркале заднего вида.

– Возможно, скоро нас остановят дяди, они посмотрят машину и наши документы. Мне нужно, чтобы ты притворилась спящей.

– Зачем?

– Очень нужно, – мягко растягиваю губы в улыбке, – а потом мы можем в заехать в супермаркет и купить тебе что-угодно.

– Даже плюшевого Барни? –

С надеждой спрашивает она.

– Даже плюшевого Барни.

Через двадцать минут мы подъезжаем к границе Техас-Оклахома. Сердце отвратительно громко стучит в груди, потеют ладони. Поток машин достаточно быстро проходит мимо небольшой пограничной будки; автомобили останавливают случайным образом, выборочно проверяя салон. Медленно тащусь в колонне в надежде аккуратно проехать пункт, однако молодой пограничник ладонью указывает мне на обочину, я аккуратно торможу возле него и, стиснув зубы и натянув доброжелательную улыбку, открываю дверь.

– День добрый, мэм, – он прикрывает глаза от палящего солнца, – вы могли не выходить из машины.

– Прошу прощения, лейтенант… – я опускаю взгляд на бейдж.

– Лейтенант Уильямс, – помогает мне он.

– Но у меня в машине спит дочь, – серьезно продолжаю я, – её недавно напугала собака, напавшая из переулка, и теперь моя малышка едва спит. Позвольте не будить её, Хлоя только уснула.

Уильямс хмурится и с сожалением кивает, а я аккуратно вручаю ему документы.

– Триша Коул, двадцать один год.

Он сверяет фотографию в паспорте и на водительском удостоверении. Удовлетворившись, открывает второй паспорт и заглядывает в тонированное окно:

– А здесь у нас… – бубнит он себе под нос, – Хлоя Коул, три года.

Лучезарно улыбаясь, я забираю документы и прячу в бардачок.

– Не могли бы вы открыть багажник, мисс?

На секунду замираю.

– Конечно, лейтенант, – мягко произношу я и, покачивая бедрами, открываю багажное отделение. Дернул же черт тянуться через основной пограничный пункт!

Пограничник наклоняется, осматривая чемоданы:

– Что внутри?

– Одежда и всякие мелочи.

– Я посмотрю?

Отрицательный ответ невозможен, и я легко киваю. Лейтенант тянется к подготовленному мной пакету, раскрывает его… и застывает:

– Что это? – Сипит он.

Улыбаюсь:

– Ну что же вы, лейтенант Уильямс!

Подхожу ближе и начинаю перед ним перебирать содержимое:

– Здесь бритва, восковые полоски, прокладки, тампоны… – я вдруг вытягиваю со дна пакеты розовый продолговатый предмет, – и вибратор.

– Хорошей дороги, мисс, – быстро бросает покрасневший пограничник и немедленно ретируется, а мне другого и не нужно: моментально запрыгнув в машину, вдавливаю педаль газа в пол и покидаю злосчастный КПП. Только сейчас меня нагоняет адреналин. Медленно дышу, пытаясь успокоится, и сворачиваю на заправку. Заливая полный бак, думаю лишь об одном: хоть бы на границе со штатом Иллинойс не пришлось снова разыгрывать комедию одного актера.

***

Дождь стучит по крыше машины. Струйки воды растекаются по лобовому

стеклу, мешая сконцентрировать внимание на дороге. Свет фар отражается на мокрой траве. Машину слегка качает из стороны в сторону из-за небольших ямок на земляной дороге. Я прикладываю немало усилий, чтобы держать руль ровно и следовать едва заметному извилистому пути в лесном массиве. Вспышка молнии слепит буквально на секунду, и я чуть не теряю из виду тонкую тропинку. Сжимаю руль и хмуро смотрю на дорогу. Гремит гром, чувствую, как сзади проснулась Оушн. Наконец, впереди я могу рассмотреть дом – цель поездки. Фары освещают маленький садик впереди дома. На крыльце включается свет и открывается дверь. В проеме появляется сонная женщина в ночнушке, однако, когда она видит машину, её сон снимает как рукой. Беру Оушн на руки и бегу под ливнем в дом мимо неё. Она закрывает дверь за моей спиной.

– Произошло нечто чересчур отвратительное, раз тебе понадобилась моя помощь в четыре утра, не так ли? Ваша семья забыла меня на двенадцать лет. Должна быть веская причина.

Она смотрит на меня ярко-голубыми глазами. Я набираю кислорода в лёгкие:

– Давай поговорим об этом завтра, бабушка.

– Ты знаешь, что мне не нравится, когда меня так называют, Эва. И некоторые вещи не могут ждать.

Оушн замирает в моих руках.

– Нам нужны сухие вещи и место для сна, – отрезаю я. С нас льет ручьем, образуя на паркете огромную грязную лужу.

– Я с места не сдвинусь, пока не скажешь мне, что происходит. Где Алекса? И Хэрри?

Не лучшее время для разговора. Но Оушн вымокла насквозь и уже начинает дрожать. Женщина стоит, скрестив руки на груди, показывая, что от своих слов не отказывается. Ну, что ж… Тьма в груди шевелится, скатываясь в огромный ком в горле:

– Они мертвы, Анабель.

Она не меняется в лице, стоит всё так же, не меняя позы, идеально ровно, как будто с колом вместо позвоночника. Глаза остаются такими же сухими, но радужка их внезапно словно трескается, наполняясь серыми едкими жилами.

– Второй этаж полностью ваш. Ванную найдешь сама, – голос не дрожит, но я больше не чувствую в нем той тонкой издевки. Только дыра, пустая и бездонная, что сквозит у нее из легких.

– Приятной ночи.

Бабушка, развернувшись, скрывается. Склоняю голову, не в силах больше держать ее ровно, как будто груз, лежащий на сердце, материален.

***

Я лежу и смотрю в потолок. В носу стоит тошнотворный запах свежего мяса. В голове начинает гудеть, и я порывисто сжимаю виски и жмурюсь.

Переворачиваюсь на бок, желудок сворачивает, вызывая рвоту. Раздраженно вылажу из-под одеяла, как следует подоткнув его под малышку. Ничего не изменишь. Выскальзываю из комнаты, оказавшись в огромной, минималистично обставленной гостиной, открываю окно; в помещение врывается свежий, разряженный после грозы воздух.

Дождь лил два дня подряд, но сейчас небо кристально чистое, и только луна освещает землю тусклым фонарем.

«От кого ты бежишь?» – смеются в голове. Но я знаю: я бегу от себя.