Ввод

Покровский Григорий Сергеевич

— Зачем вы деньги взяли? — возмутился Бурцев.

— Вам положено тридцать рублей перевозить через границу, — ответил таможенник.

— Тогда дайте квитанцию. Я буду возвращаться, заберу.

— «Духи» тебе квитанцию дадут. Иди, пока акт не составил о контрабанде валюты и до трусов не раздел.

— Крохоборы, — сказал Бурцев и пошёл через турникет.

Самолёт быстро набирал высоту. Монотонный гул мотора действовал успокаивающе. Рядом с Бурцевым сидел майор, он был немного старше его.

— Чего ты с ним завёлся? — спросил майор.

— С кем?

— С таможенником, я за тобой шёл.

— А ну его, хрен моржовый, тридцать рублей забрал. Я же не знал, что

разрешено только тридцать провозить. Написал, сколько в кошельке было.

— Хорошо, что не двести, — засмеялся майор. Ты первый раз летишь?

— Да, первый.

— А я уже там больше года. Из отпуска возвращаюсь. Вёз пацану рубашку, на ней была какая-то хренотень на английском написана, забрали, говорят, не положено. А у самих руки трясутся, хапают. Три дублёнки купил одну жене, две дочкам, одну тоже забрали. Говорят, только две разрешено. Пришлось и вторую в Ташкенте продавать.

— Зачем же продавать?

— Как же, я одной дочке привезу, а второй нет. Они же близнецы. И это какой-то хмырь, там, в Москве придумал, сколько я шубок могу провезти за свои, кровью и потом, заработанные деньги. Как будто я их экономику подорву. Можно подумать, все меховые фабрики враз станут. Да были бы они у нас в магазинах, стал бы я эти «вонючие» дубленки из Афганистана возить. Они же их мочей выделывают. Вначале мочатся на них, а потом скребут. Поэтому у них и запах ужасный.

— Наверное, власти боятся, чтобы офицеры не разбогатели, — пошутил Бурцев.

— Разбогатеешь тут. И эти суки на местах наживаются, обдирают ребят. Мы лбы под пули подставляют, а таможня жирует. А в Москве думают, что советский офицер из трех дублёнок миллионером станет. Эта братия разбогатеет! Шмонают чемоданы с пристрастием. Особенно баба в таможне есть, ух и жадная, как тряпку увидит, вся трясется. За день, знаешь, сколько нашмонает. Мы за год столько не заработаем.

— Так это ж всегда на Руси было — мытарю давали в кормление кусок границы. Как там, очень трудно?

— Я тебе скажу так: военный, такая скотина, что ко всему привыкает. Гибнут в основном в начале из-за нерасторопности, а в конце из-за беспечности. Будешь в переделках, берегись, не суйся, куда не надо, пока не обвыкнешь. А когда будешь нюхом чувствовать, где «духи», остерегайся своей бравады, никому не нужной показушной смелости.

— А чего это тебя с тремя детьми и в Афган упекли?

— История неприятная. Служил под Минском в учебке. Комдив наш, полковник Судаков, такой бабник. Трахнет красивую бабу — квартиру дает или мужа на повышение. А бабы поняли его слабину и сами под него ложиться стали. А я как раз на расширение на очереди стоял первым. Он жену прапорщика поимел, и квартиру им вне очереди дал. Тогда пошёл к нему и кулаком по столу, как стукну, говорю: «в Москву министру напишу». Испугался, коленки затряслись, пообещал, что через месяц получу. Обещанье своё выполнил. Офицер ушёл на повышение, его квартира досталась мне. Как только я вселился, меня тут же в Афган.

В разговоре не заметили, как самолёт пошёл на снижение.

— Прилетели, — сказал майор.

Бурцев взглянул в иллюминатор. Внизу проплывали горы и ущелья. Всё было серо-желтого цвета, иногда просматривались пятна белого, как снег, камня. Самолёт сделал резкий крен вниз, и его шасси коснулись взлетной полосы.

— Чего он так резво садится? — спросил Бурцев.

— Чтобы «духи» с «Иглы» не подбили на подлёте. Летит на высоте, недосягаемой для переносных комплексов, а подлетает к аэропорту и плюх, как тетёрка.

Проехав немного по полосе, самолёт остановился. Начала опускаться аппарель, и в хвосте образовалась огромная дыра. Офицеры

взяли свои вещи, и толпа по наклонной пошла вниз. Возле самолёта стояли какие-то люди. Это офицеры встречали свою замену: лица у них были исхудалыми, загорелыми до черноты. Волосы, припорошенные серой пылью, казались седыми. Люди напряжённо всматривались в лица идущих вниз. Кто знал своего сменщика по фамилии, выкрикивал её. Бурцев шагнул на полосу, остановился в неведенье, куда идти. Рядом проходил попутчик майор.

— Тебе туда. — Он махнул рукой на палатки, которые виднелись сбоку от взлётной полосы. — Там пересылка, кадровики распределяют по воинским частям.

Бурцев взял чемодан и неторопливым шагом пошёл к пересылке. Дневальный, стоящий под грибком возле палаток, указал ему, где есть свободные кровати. Тут было ещё хуже. Если в Ташкенте на пересылке не было только постельного белья, то на пересылке в Кабуле не было даже матрацев и подушек. Палатка так нагрелась за день, что сидеть в ней было невозможно. Василий вышел на улицу к умывальнику, открыл кран, хотел попить и освежиться. Оттуда потекла почти горячая вода. Выплюнув нагретую солнцем воду, он направился к палатке, где размещались кадровики, дал предписание и удостоверение личности. Подполковник быстро заполнил карточку и сунул её в деревянный ящик.

— Будете служить командиром батальона в мотострелковом полку здесь, в Кабуле. Посидите в палатке, за вами приедут. Я сейчас позвоню в полк.

Через час в палатку зашёл загорелый худой майор. Волосы его были всклокочены, на висках просматривалась седина.

— Бурцев, — спросил он.

— Да, — сидя на кровати ответил тот. — Сменщику привет! Собирайся, я отвезу тебя в полк.

— Чего мне собираться, я готов.

Майор подхватил чемодан Бурцева и понёс к машине.

— Зачем ты его тащишь? — еле поспевая за ним, говорил Бурцев, — я сам понесу.

— Что ты, чемодан сменщика — это же самая дорогая ноша, я её столько ждал, — ответил майор.

Только впервые увиденное и резко контрастное, остаётся в памяти у человека на всю жизнь. Они неслись по улицам Кабула. Город выглядел очень контрастно. Тут уживалась роскошь с нищетой. Ближе к центру роскошные каменные особняки с высокими каменными заборами. Внутри дворов сады и арыки с зеркальной водой, создающей прохладу в садах. В центре Кабула многоэтажные дома и множество магазинов. Широкие улицы сплошь заполнены автомобилями. Это — и наши «Жигули», и японские «Тойоты», и немецкие «Мерседесы». В общем, все то, что когда-то двигалось по улицам Европы и Азии и успело устареть, оказалось на улицах Кабула. Город казался неким музеем устаревших марок всех мировых производителей автомобилей. Всё двигалось, не подчиняясь ни каким правилам дорожного движения, а, скорее всего, управлялось кем-то свыше. Водители сигналили друг другу, требуя уступить дорогу. На улице стоял сплошной гул от автомобильных сигналов. По тротуарам двигались прохожие. Женских лиц не было видно. Паранджа серого или черного цвета скрывала женскую фигуру с головы до пят. Мужчины — в восточных халатах или рубашках до колен, на головах шапочки, похожие на картуз без козырька или чалма, концы которой свисали до плеч. На улицах торговцы мелкой утварью и продуктами бойко предлагали свой товар. Подальше от центра жилища беднее — из глины, с такими же глиняными заборами. Узкие улочки без асфальта, вместо автомобилей — ослы в повозках или навьюченные кожаными кулями. В кулях возят камни. Воду в бурдюках возят тем, кто живёт выше в горах. Это самое бедное сословие. Оттуда на ослах везут камни в город для строительства жилья богатым горожанам. Прохожие в бедных районах, в основном, босые.