Ввод
Шрифт:
— Вот видишь, Витя, и в тебе жестокость сидит.
— Но я же человек, Василий Петрович! Я мечтал с детства стать офицером, учился, и я хочу реализоваться как офицер. А чего он в мою личную жизнь со своей дачей лезет. Он же реализовался, лампасы получил. Может, и я хочу, так почему же он мне мешает!?
— На твоей стороне правда. Только мы не одни такие. Вся армия наша такая. Я вот на севере служил, в академии учился, на стажировке на Дальнем Востоке был, и пришёл к выводу — везде так. Не буду говорить за «стратегов». Не знаю, как там, но у сухопутчиков бардак. Политики пугают друг друга, а пугать нечем.
— Вы правы, Василий Петрович,
— Мне кажется, Витя, Афган нашим правителям, наконец-то, покажет, что у них за армия.
— Да и люди, Петрович, тоже поймут, кто у власти стоит, и что за полководцы командуют этой армией.
— Не умеем мы, выходит, малой кровью воевать. Работает, Витя, на заводе человек или уголёк с шахты тягает. Он и не подозревает, что денежки, которые ему не доплачивают, идут не на его защиту. Их власть и генералы профукали. Придет лихая година, натянут на этого работягу шинель, дадут ему винтовку, и будут затыкать дыры, пока враг не захлебнется трупами и кровью. Вот это называется оборона по-нашему. Будут щелкоперы со страниц газет и журналов кричать о героическом прошлом нашего народа, умалчивая о бездарности наших руководителей.
— Василий Петрович, мудрый человек сказал: «Героизм одних — это преступление других».
— Вот именно, преступления. А совершаются они лишь только потому, что мы такие люди. Человеческую жизнь в грош не ставим. Она у нас, как сопля под подошвой. Взял и размазал.
— Хорошая ушица получилась, Василий Петрович. Сейчас водочки в неё вольём.
Васин влил в уху водку, размешал, зачерпнул полповарешки ухи и подал Бурцеву. Василий отхлебнул, зажмурил глаза и воскликнул: «Братцы, какая прелесть! Никогда такой вкуснятины не ел, и почему дома на плите не получается так вкусно».
— Не та энергия, Василий Петрович, — сказал один из ротных.
— Вот мы были на учениях, когда штаны Калмыкову поддерживали, — вмешался Васин, — солдат кормили из полевых кухонь. Как они лупили, за ушами трещало. А знаете, почему? Котлы чугунные дровишками топили. А от дров совсем другая энергетика. Так что, я с ним согласен.
Васин замолчал, зачерпнул уху поварешкой, стал разливать её по алюминиевым мискам. Поднял стаканы. Желали Бурцеву хорошей дороги и такого же возвращения. Когда было все выпито и съедено, а хорошие слова все были сказаны, засобирались домой. Офицеры подхватили казан, сложили посуду в рюкзак, попрощавшись с Бурцевым, ушли. Бурцев и Васин остались наедине.
— Давай, Витя, посидим у костра полчасика. Может и не доведется больше эту красоту видеть.
— Брось, Петрович, за упокой петь.
— Да я не об этом, там другая природа, чужая земля, а потом, не на гулянку же еду. Всякое может случиться.
Сидели молча. Васин шевелил палкой угли костра. Они переливались разными цветами: то были ярко малиновые, то фиолетовые, то синие. Или вдруг
— Я вот о чём думаю, Витя, как жизнь всё-таки не справедливо устроена. Мы вот Калмыкова за уши тянули. Всем же видно, не на месте, не командир он. Аль нет, занимает чье-то место. Ты должен быть на его месте.
— Меня не поставят. Я академию не кончал.
— А пробовал поступать?
— Старый командир не пустил. А Никольцев, наоборот говорит, пиши рапорт. Я думаю, поздно мне уже учиться.
— Учиться, Витя, никогда не поздно. А почему тебя командир не пустил?
— С солдатами на стройке блоки фундаментные зарабатывал для одного хмыря из штаба округа. Тот гараж себе строил. Отлучился всего лишь на пять минут, а бойцы мотоцикл угнали. Возле подсобки стоял. Мотоцикл вдребезги, сами покалечились. Пацаны, что с них взять, покататься захотели. Так что блоки не заработал, а за мотоцикл пришлось платить, чтобы мальчишек этих не судили. Своя нищета долбит, а тут еще прорабу деньги за мотоцикл отдавать надо, хорошо ещё ребята помогли. Взводный Коля Пучков взял на себя инициативу. Пошёл с шапкой по кругу, многие тогда офицеры помогли, но были такие, что не стали давать. Говорят, что жёны запретили.
— Есть и такие, Витя, без разрешения жены и не пукнет. И в чём же тебя командир обвинил?
— На рапорте написал: «Отказать из-за слабых морально-деловых качеств». Вот такие как Калмыков, никого не трогая и ничего не делая, будут жить себе припеваючи, и потихоньку расти. Они и в Афганистан не поедут, потому как удобны начальникам. Куда и сколько потребуется солдат, они выделят на любые работы. Случись, какая проверка, они свою задницу подставят. Их поругают, но оставят на месте — потому как они нужны, они удобны. А таких, как вы, будут гонять по всей стране. Потому, что вы колючка. А среди колючек неприятно жить. Калмычиха ходит после проверки по городку языком чешет. Мой Коля, мой Коля, а что её Коля — так, сопля на палочке. Где мазнёшь, там и прилипнет. Нет у него покровителя, а был бы, он ходил и всех учил бы. Глядишь, и полк дали бы. Эх, жаль, два пацана у меня, а то написал бы рапорт и поехал в Афганистан.
— Зачем, Витя?
— Себя проверить, на что я способен.
— От скуки, что ли?
— Нет, от безнадёги.
— Подожди, придет время, проверишь. И на мальчишек твоих не посмотрят. Эта война не на один день.
— Я думаю, что так. Пора нам уходить, Василий Петрович. Стемнеет, тропинку не найдем. Ещё в болотину, какую влезем.
Бурцев уже собирался ложиться спать, вдруг позвонили в дверь. На пороге стоял Никольцев, держал в руке бутылку водки.
— Ты завтра, Вася, уезжаешь, хотел бы проститься в неофициальной обстановке.
Бурцев поставил на стол стаканы, нарезал хлеб и открыл банку тушёнки.
— Закуска только такая, Вадим Степанович.
— Сойдёт, наша армейская. Ты ещё луковицу разрежь, если есть.
Василий достал луковицу и разрезал на части. Сели за стол. Бурцев взял бутылку.
— Вам наливать, Вадим Степанович, до краёв или как?
— Лей, Вася, до краев. Ты уже выпил, а у меня ещё ни в одном глазу.
— А откуда вы знаете, что я выпил?
— Командир, Вася, всё должен знать. Даже знаю где, с кем и какой ухой закусывали. Так хочется напиться, на душе муторно. Как Высоцкий поёт: «Нам бермудорно на сердце и бермудно на душе». За тебя, Вася, чтобы всё у тебя было хорошо.