ВТЖР 2
Шрифт:
Цветочек сидит за столом, банкует. Меня увидел, орёт:
– Какие люди! И без конвоя! Садись сюда, стиры покатаем!
– Я вообще за Серого монету принёс. Но раз зовёшь...
Беру со стола колоду. Новая, только из пачки, не игранная пока. Но что-то давит. Плотно сбитая колода, однако есть мелкие неровности по обрезу. Тяну выступ. Туз червей. Кидаю, тяну ещё. Туз бубён. Ещё. Туз треф. Ещё. Туз виней. Спрашиваю:
– Под очко точили? Голые быки идут на сдаче. Не сяду. Коцаным штосом играть не умею.
Пацаны то на меня, то на тузы смотрят круглыми глазами.
– Что ты гонишь! Нормальная колода! Только достали из пачки.
– Тебе нормальная, ты играй. Мне предложили, я отказался. Почему колода на очко заточена? Не ко мне. Хочешь разобраться? Позови кого-нибудь. Да хоть дядю Гришу. Он сам говорил, что каталой ходил. Ко мне какие претензии? Играть не сел? А что, обязан?
Пацаны уже просекли тему. Дураков нет. Санёк Быстрик, он тоже за столом сидит, взял дело в свои руки.
– Лёха, никаких вопросов! Иди домой, мы тут сами порешаем, - и так ласково, по-доброму, проникновенно на Цветочка смотрит.
Тот понимает, куда дело клонится. Может, и сбежал бы, да кто его отпустит.
– Димон, мухой за дядей Гришей. Карапуз - к Пушкину. Скажи, перетереть надо.
13-17.11.72
После каникул в классе стало меньше на одну девочку. Семья Лианы срочно переехала. Как говорили в посёлке, в Питер к главе семейства. У него совсем плохо с ногой, вот он и договорился о переводе своих. Немного грусти есть, столько уроков за одной партой отсидели. Встретимся ли мы когда-нибудь, никто сказать не может. Тем паче меня гложут некие подозрения по поводу её отца.
Жанка держала меня в курсе девчачьих сплетен. Кате мигом доложили про песни на днюхе и что Ириска липла ко мне. Теперь она не знает, как поступить. Опять же стала сомневаться, вернусь ли я к ней вообще. Подружки её жалеют, но и осуждают за то, что поспешно стала гнуть свою линию. Мальчишки ничего не понимают, поэтому надо с ними действовать более дипломатично. Большая часть девиц за Катькиной спиной ещё и злорадствует.
В школе по автоделу, оно у мальчиков вместо труда, принимали зачёт по билетам ПДД. Я ответил на отлично. Мне автодело важно и актуально в свете получения прав на мотоцикл, а потом ещё и на машину. В декабре мне исполняется 16 лет, хоть поездить до мая не удастся, но получить документ хочется. Осталось всего два зачёта, и желание осуществится, мне обещали.
Цветочек, ныне опять Подснежник, отделался лёгким испугом и слегка набитой мордой. Дядя Гриша подтвердил, что колода точёная, да ещё и с крапом. Причём сбита очень грубо, только для таких сявок, как пионЭры, и годится. Пушкин пошёл поговорить с родителями шулера.
Главой семьи оказалась мать, но смысл разговора не поменялся. Никто в семье не сидит, не сидел, и ей очень хочется, чтобы так оно оставалось. Выигранные деньги родители вернули. Обещали воспитывать ребёнка, но он у них совсем от рук отбился.
Ко мне Пушкин пришёл посоветоваться. Что тут скажешь? Убить? Побить? Оно кому-то надо - из-за Подснежника идти на малолетку? Решили считать мухлёвщиком и ни в какие дела не брать. Пусть живёт один, как хочет. С Подснежником
В четверг начальник вошёл в студию с сумкой и, как я сразу почуял, не просто поболтать. Он запер дверь и начал разговор:
– Лёша, я с понедельника в отпуск иду. Семь лет не был, возьму разом и отдохну.
Я слегка прибалдел. Отпуск зимою нет интереса брать. Семь лет с учётом северных? Его полгода не будет? Чего-то я не понимаю... Впрочем, раз пришёл, сам расскажет.
– Свои вещи из фотолаборатории забери.
– Понял. Заберу.
– И мои вещи пусть у тебя в студии постоят. Там ничего такого. Фотоаппарат да чемодан с новыми вещами. В них уеду. Хочешь, открою, покажу?
– Нет, не надо.
– С меня причитается хороший подарок. Вот смотри.
Выкладывает прибуду, которая делает 6 снимков 3 на 4. Ну да, она же его, а не кооператива, имеет право забрать. Добавляет старую камеру, воспетую фронтовыми корреспондентами лейку. Плюс несколько прибамбасов для печати снимков на документы. Обойтись без них легко, но удобны и чуток экономят время. Штук пять книжек по фотографии и с десяток коробочек из-под диафильмов с переснятыми страницами статей на фотографические темы.
– Мне это больше не пригодится. Я получил вызов и лечу в Питер подавать документы в ОВИР.
Третья волна эмиграции. Евреи массово уезжают. Анекдот в то время ходил. Идут два еврея. О чём-то разговаривают. Их догоняет третий и вклинивается в беседу: «Я не знаю, о чём вы говорите, но согласен, надо уезжать!» Понятно, почему отпуск длинный, не хочет в посёлке светиться. К подавшим документы на выезд отношение было очень не очень. Большинство считало их предателями Родины. Вещи на квартире хранить боится, вдруг кто влезет. Решит, что будущий эмигрант увезёт с собой слишком много ценностей.
– Самуил Яковлевич, я вас понял. Пусть вещи стоят, с ними ничего не случится. Вам хватит отпуска? Оформлять и год, и два могут.
– Лёша, ты всё прекрасно знаешь. Но я не секретный физик и уже немного договорился. Обещали быстро отпустить. Приеду, возьму в ОВИРе бланки, здесь их милиция заверит, тогда уеду из посёлка окончательно. Осяду в Питере. От ОВИРа недалеко и зима помягче нашей. Отпускные уже получил, послезавтра улетаю. У меня предложение - купить кое-что полезное. Если есть немножко денег, например, триста рублей, могу отдать новый пистолет АПС с кобурой, запасными обоймами и запасом патронов. Стреляет очередями, серьёзная вещь. Чистый, прямиком из воинской части. Лёша, тебе интересно?
Не очень, но чистый ствол всегда пригодится.
– Да, интересно.
Самуил Яковлевич торгует дальше.
– Есть бельгийский «Кобольд». Маленький карманный револьвер, приличного калибра. Тоже чистый, ни разу не пользованный. Гарантирую. Барабан - 5 патронов 38-го калибра. Их в наличии коробка, 20 штук. Сувенирная довоенная работа. Двести... пусть сто пятьдесят рублей. Вообще-то в дороге я его ношу с собой. Но сейчас, сам понимаешь, побаиваюсь. Вдруг после ОВИРа начнут придираться и перед самолётом погранцы обыщут.