Второй Салладин
Шрифт:
Наконец-то он вышел на воздух, прохладный, чистый после дождя. Данциг быстро перешел М-стрит и двинулся по улице, которая должна была привести его к реке. После этого ему оставалось пройти около мили по берегу – подальше от полиции, которая, без сомнения, уже разыскивала его, подальше от любопытных глаз. Гулять по плохо освещенным улицам у реки было рискованно. С другой стороны, что еще ему оставалось? Это ощущение опасности нравилось ему только одним: он сам шел ей навстречу, вместо того чтобы позволить ей подобраться к нему, как будто он бессловесная скотина,
Наконец Ланахан остался наедине с компьютером. В темном экране отражался его собственный силуэт, смутный, размытый, склоненный вперед с монашеским пылом. Вокруг раздавалось гудение вентиляторов и пощелкивание клавиш.
Видеодисплейный терминал "Хэррис-1750" оказался вдвое крупнее более ранних моделей, на которых Майлз работал в "яме". Человеку, не знакомому с вычислительной техникой, он показался бы помесью телевизора с электрической печатной машинкой, неуклюжей и тяжеловесной. Но это был доступ к мозгу, к памяти Лэнгли.
Для тех, кто знал коды.
Он включил машину – как ни забавно, в их внутреннем жаргоне так и не прижилось ни стандартное обозначение терминала – ВДТ, ни другое подходящее словечко. Для всех них терминалы по старой памяти так и остались машинами.
Машина секунд двадцать разогревалась, затем на экране со световой скоростью промелькнула зеленая полоса, за ней крохотное пятнышко, яркий квадратик, именуемый курсором, замигал в левом нижнем углу: то была рука оператора, выразитель его воли.
Майлз взглянул на светящийся прямоугольничек, подмигивающий ему в полумраке. Его пальцы приняли привычное положение, и он ощутил под ними клавиши.
"Fe МАКБАШ", – напечатал он, отдавая машине команду найти директорию под названием "МАКБАШ".
На экране мгновенно высветился ответ.
"Директория неактивна".
Ну ладно, скотина.
Ланахан на миг задумался. Он попытался действовать в лоб и потерпел неудачу. Но давайте не будем паниковать. Давайте все обдумаем. Мы ищем что-то такое, что спрятали много лет назад. Спрятали, но с таким расчетом, чтобы это могли найти те, кто знает, что ищет. И с таким расчетом, чтобы это мог найти Пол Чарди. Говорят, этот Френчи Шорт был неглупый парень. И он должен был разбираться в машинах, знать систему, если смог что-то в ней спрятать.
Башмак. Башмак, который подходит по размеру. Он попробовал ввести название, но у него ничего не вышло. Но давайте не будем совсем отказываться от башмаков, может, все-таки найдется тот, который подходит по размеру. Попробуем его подсократить.
"Fe МАК", – попробовал Майлз.
Машина задумалась.
Господи, а вдруг это секретная директория и при попытке вызвать ее она оповестила систему безопасности? Ходили слухи, что подобные директории существуют, хотя ни один аналитик ни разу с ними не сталкивался.
Экран был пуст. Потом на нем высветилось:
"Неверный префикс кода".
Черт, не тот номер.
У него разболелась голова, прыщ на лбу начал нарывать. Майлз потер его мизинцем.
Думай, черт тебя дери, думай!
"Fe МАК", – попытался он еще раз, проследив за тем, чтобы между командой и именем стоял только один пробел; ему подумалось, что в спешке или в замешательстве он мог в прошлый раз оставить два или вообще ни одного, а машины – за это он так их и любил – были чудовищно мелочными, дотошными и совершенно непреклонными и не прощали ни малейшего нарушения этикета.
На экране замелькало содержимое директории.
Данциг уже видел условленное место – впереди, дальше по берегу, за необарочным массивом комплекса "Уотергейт". На прибрежной эспланаде, кроме него, никого не было. Напротив, отделенный спокойной гладью воды, лежал остров Теодора Рузвельта, над кронами его деревьев виднелись небоскребы Росслина.
Он посмотрел вперед; на холме, где был похоронен Кеннеди, и в самом деле что-то мерцало, эдакое вечернее напоминание о бренности всего сущего? Или ему просто померещилось? Он поспешил дальше, по тропке у реки, между деревьями.
Дождь прошел, и позади, где река была шире, у арочного моста Кей-бридж, помаргивал фонарями кораблик. Данциг мог только гадать, кто там. В прошлом ему время от времени приходилось кататься по Потомаку в обществе какого-нибудь невротичного государственного чиновника – море выпивки и бесконечные, бесцельные, пафосные монологи, длившиеся чуть не до рассвета.
Впрочем, мысли Данцига быстро вернулись от истории к сексу, впервые за много недель. Перед глазами возник образ красивой блондинки, элегантной обитательницы Джорджтауна с точеной фигуркой и неуемным сексуальным аппетитом – он и она, вдвоем, на яхте из красного дерева, на Потомаке, и суденышко ходит ходуном от их страсти.
Данциг замедлил шаг; из-за клочковатых облаков выглянула луна, ее атласный свет заиграл на волнах. У него перехватило дыхание: черный берег, черное небо, лунное серебро на воде – прямо-таки сцена из Голливуда ого фильма. Он остановился.
Данциг давным-давно утратил веру в сверхъестественное. Люди были слишком продажны, слишком злы. Действительность требовала верности лишь тому, что происходило здесь и сейчас. И все же эта внезапная картина поразительного, щемящего очарования настигла его в переломный миг жизни: это непременно должно было что-то значить.
Но едва он остановился полюбоваться этой красотой, как она начала рассыпаться. Облака вновь затянули луну, мерцающее море превратилось обратно в неспешную реку, яхта вблизи оказалась плавучим домом.
Данциг взглянул на часы. У него еще оставалась уйма времени. Возможно, Чарди уже пришел.
Он прибавил ходу. На той стороне Рок-Крик-парквей белело какое-то строение, что-то в египетском стиле, подсвеченное дуговыми лампами. Балкон здания доходил почти до самой реки и нависал над дорогой. Данциг поспешил дальше, пораженный темнотой и тишиной, царящими здесь.