Второй фронт
Шрифт:
На аллее было много гуляющих, беззаботных людей. По радио кто-то пел сладковатым голосом:
Утомленное солнце Тихо с морем прощалось…Максим присел на скамейку. Мимо прошли, весело щебеча, нарядно одетые молодые женщины. И эти женщины, как и все, что было вокруг, показались ему необыкновенно красивыми…
Несколько дней пролетели в полной отрешенности от забот и тревог. Максиму казалось, что он попал в какой-то иной, неведомый и непонятный,
В воскресенье утром отдыхающих повезли на автобусе на Красную поляну. Скалистые, высокие горы со снежными вершинами захватывали дух. «Вот это действительно, хребты! — восхищался он вслух. — Куда наш Урал…» Он жадно смотрел в окно и думал, как опишет родным все увиденное.
В распахнутые ворота дома отдыха въехали с песней. Навстречу бежали, поспешно шли люди с чемоданами. Слышались тревожные выкрики. Автобус остановился.
— Что? Что случилось? — высунулись в окна экскурсанты.
— Немцы бомбили Севастополь!.. Война!..
Максим выскочил из автобуса одним из первых и побежал в контору. Там толпились напуганные отдыхающие, и из-за гомона нельзя было расслышать, что говорил директор. Максим протиснулся поближе.
— Еще раз повторяю: вокзал заявки на билеты от нас не принимает. Бронь отменена. Кто желает уехать срочно — спешите на вокзал, записывайтесь в очередь…
Максим потребовал паспорт и через полчаса уже был на вокзале. Там стоял невообразимый гвалт. В густой хор грубых мужских голосов вплетался детский плач и отчаянный женский крик. Пробиться к дежурному по вокзалу, к кассе было невозможно.
Двое хорошо одетых людей ходили с ученическими тетрадями, кричали:
— Кого еще записать на билеты?
Максим подошел.
— Прошу меня.
— Фамилия?
— Клейменов!
— Запомните очередь: четырнадцать тысяч двести сорок два…
Максим пробился на платформу, где тоже было много народа. Проводив глазами четыре поезда, набитых как трамваи в часы пик, он вернулся в дом отдыха затемно и сразу лег спать. Но разве можно было уснуть?
«Сколько разговоров было о войне! И отец и дед предостерегали… Видимо, предчувствовали, что она вот-вот обрушится. А я, как дурак, поверил этому балаболке из завкома. Ему просто надо было кому-то всучить «горевшую» путевку. Да еще Егор поддакнул: «У нас в Северограде все спокойно…» В такое тревожное время бросил я и работу и семью…»
Он вскочил, вышел на балкон. Сразу пахнуло в лицо дурманящим запахом цветов и растущей у балкона туи. «Черт знает что тут за запахи, — подумал он, — прямо в голову ударило».
Сел в качалку и взглянул на темное небо, усыпанное звездным бисером.
«Чернота какая-то. У нас на Урале только поздней осенью увидишь такое небо. Даже жутко становится… А многие рвутся сюда. Я тоже поначалу как-то растерялся — от моря, от красоты гор. Нет, Ольга-то, Ольга-то почему меня не удержала? Теперь, наверное, локоть кусает. И я сижу тут, как карась на мели… От этого запаха даже голова закружилась. Пойду спать. Завтра нужно подняться чуть свет…»
На второй, на третий, на четвертый день походы на вокзал ни к чему не привели…
В четверг
Тот, взглянув на его документы, тут же отдал обратно:
— Ничего не могу сделать. Военных не успеваем отправлять. Семьи наркомов и генералов ждут очереди…
Ночью Максима разбудили гулкие громоподобные удары.
«Должно быть, гроза, а у меня балконная дверь настежь».
Он спрыгнул с кровати, подошел к балкону и увидел звездное небо.
— Бах! Бах! — снова загрохотало, как гром. «Уж не налет ли?» — подумал Максим и, прислушавшись, явственно услышал гул самолетов и стрельбу зениток. «Очевидно, бомбят город», — он стал в проем двери. Гул самолетов стихал, удалялся. Скоро и стрельба прекратилась. «Видимо, отогнали, — подумал Максим и снова лег на кровать. — Надо что-то делать… Если завтра не уеду на пассажирском — влезу в товарняк или уйду пешком…»
Утром он пошел в город, чтоб купить на дорогу продуктов, но длинные очереди его отпугнули. «Наверное, и у нас то же самое… Как там Ольга с малышами?..» Опять заныло сердце, как бы подгоняя его с отъездом. Зашел в пустующий спортивный магазин, выбрал рюкзак и, вернувшись в дом отдыха, выпросил на три дня сухой паек.
Сложив в рюкзак хлеб, колбасу, сыр и консервы, засунул туда плащ, вязаную фуфайку, а все остальное запер в чемодан, отнес в камеру хранения и ушел на вокзал.
Потолкавшись на платформе, он по тормозным отсекам перебрался на третий путь, где стоял товарный состав с дымящим паровозом. У одного вагона он заметил двери без пломбы. Осторожно откинул щеколду, отодвинул дверь. Вагон был забит тюками с хлопком. Оставался лишь небольшой проход, очевидно, для вентиляции. Максим легко подтянулся на руках, проскользнул в щель и осторожно задвинул дверь. Ощупью забрался под потолок и растянулся на мягкой постели…
Ночью стало душно. Он распорол тюк, закрывавший окно, выбрал из него половину хлопка, слегка приоткрыл железную заслонку. Пахнуло свежестью. Поезд притормозил, приближались к станции. Припав к заслонке, Максим увидел надпись на хорошо освещенном здании вокзала: «Ростов».
Поезд остановился. Максим прикрыл окно, послышались шаги и голоса. У вагона остановились какие-то люди.
— Смотри, Омельченко, этот вагон без пломбы и дверь не закрыта. Может, обворовали?
— А тебе шо за забота? Накинь щеколду и айда дальше. Нехай в Москве разбираются.
Звякнула щеколда. Люди ушли. «Заперли меня. Ну, черт с ними. В крайнем случае — в окно вылезу. Хорошо, что везут в Москву…»
На пятые сутки ночью поезд из Сочи остановился в Москве. Максим понял это по крику около его вагона.
— Эй, патруль! Шагайте сюда — здесь вагон без пломбы. Может, прячутся дезертиры.
Послышались гулкие шаги, и дверь, лязгнув, откатилась.
— Кто прячется — выходи! — закричал грубый голос.
Максим, держа в руке рюкзак, спустился по тюкам, прыгнул наземь.