Второй фронт
Шрифт:
Рыжий соседский щенок, забежавший во двор, как обычно, и ничего не найдя в корыте для поросенка, пожевал травы и вдруг, подняв вверх морду, жалобно завыл.
— Кыш! Кыш, окаянный! — закричала в окно надтреснутым голосом бабка. — Ишо тебя не хватало тут… Пошел! Пошел отседа…
— Федьш-ка! — послышался густой, сильный голос матери. — Прогони собаку и зови всех обедать!
— Сейчас! — отозвался Федька и бросился выполнять поручение…
За обедом все понуро молчали. Ели как бы нехотя, старались не глядеть друг на друга и быстро разошлись по своим углам.
Зинаида
«Как я приехал из Москвы, на границе стало еще тревожней. Немцы летают над нами и днем и ночью. Если немцы нападут внезапно — будет плохо… Нам дан строгий приказ: «В случае провокации противника — огня не открывать…»
Зинаида отерла слезы, тяжело вздохнула: «Да что же это такое? Где же это видано, чтоб тебя били, а ты не имел права защищаться?.. Очевидно, так и случилось: немцы напали ночью, неожиданно, когда наши спали. Разбомбили, расстреляли их из пушек. Недаром мне приснился тогда этот ужасный сон. Бедный, бедный Коля. Конечно, тебя уже нет в живых… И как ты чувствовал беду, прощаясь со мной в Москве. Как же я не поняла?.. Надо было удержать тебя на эти десять дней. Удержать всеми силами. Пойти к военному коменданту, броситься в ноги. Он отпустил бы тебя на Урал, к родным. Всего на неделю — и ты бы уцелел… Впрочем, что я говорю… Совсем ум за разум заходит…»
Ольга, выплакавшись, нервно ходила по комнате, думая о Максиме. «Как же я так легко согласилась его отпустить? Сколько было разговоров о том, что война вот-вот разразится. Даже танк привезли на завод… Отец наотрез отказался ехать. А мой — в момент соблазнился. «Море, горы, я отдохну, наберусь свежих сил». А чего ему отдыхать? Ведь не сталеваром работает… Глупо вышло. Глупо! Но я-то, я-то о чем думала? Ведь двое ребят на руках… Это все председатель Холодов! Пришел разболтался…
По радио передавали, что Севастополь бомбили… Может, и Сочи тоже… А вдруг он попал там под мобилизацию? Его год призывной. Долго ли?.. Вместо курорта-то сейчас, наверное, едет на фронт…
Если что — ведь я тут сразу окажусь чужой. И так уж бабка глядит на меня как сыч. Кому нужна такая обуза?.. Ну, месяц-два подержат для приличия, а потом покажут на дверь. Ведь одна, в целом мире — одна!.. Кому я нужна с двумя крошками? Как буду жить?..»
Тяжелые думы не оставляли и Варвару Семеновну. Отправив бабку передохнуть, она перемывала в кухне посуду, а слезы так и катились из глаз и падали в широкий медный таз.
Зинаида и Ольга думали и плакали только о своих мужьях — у нее же сердце болело о всех.
«Максимка-то непутевый! Даже не спросился у меня, пускаясь в этакую дорогу. А разве я могу его осуждать? Разве не жалко его, сердечного? Где он мыкается сейчас? Может, уж тысячу раз раскаялся, что не послушал отца. А о Егорке и подумать страшно. Наверно, как в финскую, посадили в танк да сразу на фронт… Простофили мы, простынищи настоящие, с отцом. Парня-то своими руками отпустили на верную гибель. Что бы отцу-то пойтить к директору. Егора бы с радостью взяли на завод. Ох, простынищи мы, простынищи и есть…» —
«А Зинушка-то как тень ходит. Федька сказывал — письмо получила. Должно, плачет о Николае. Да и как не плакать? Парень достался редкостный. А, видать по всему, попал в самое пекло. Может, уж убитый лежит… Тоже не сладко вдовой-то оставаться. Да ишо, не дай бог, приплод принесет…»
Варвара Семеновна вымыла руки, вытерла их суровым полотенцем, подобрала выбившиеся из-под косынки седоватые пряди, опять вздохнула.
«И Ольга убивается, места себе не найдет. Да и легко ли ей, коли два младенца на шее? Вернется ли, нет ли Максим-то, один бог ведает… Наверно, ребятишки сидят не кормлены?.. Пойду-ка я к ней, проведаю да подсоблю. А то бог знает что может про нас подумать…»
Гаврила Никонович вернулся поздно, хмурый и усталый. Ужинать сели, когда уже стемнело. Да и погода хмурилась, усугубляя и без того тягостное состояние духа.
На ужин подали все того же пережаренного, пригоревшего линя.
Гаврила Никонович ел, фыркая, однако не высказывал, как бывало, упреков. Все его мысли были сосредоточены на другом: как дальше жить? Что делать? Все ждали от него советов и указаний. А он, устремив взгляд в тарелку, жевал сосредоточенно, сердито.
Молчание становилось невыносимым. Варвара Семеновна раза два взглядывала на него, но спросить не решалась…
Наконец дед Никон не вытерпел и, облизав ложку с крупинками гречневой каши, положил ее на стол.
— Что, Гаврила, видать, доигрались наши с германцем-то? Не сумели задобрить?.. Надо было помнить старую пословицу: «Сколь волка ни корми — он все в лес глядит…»
— Теперь уж что толковать, — вздохнул старый мастер. — Теперь надо думать о другом: как устоять, выдюжить… Завод с завтрашнего дня начинает работать в три смены. Мне, стало быть, надо подняться в пять утра. Некогда разговоры-то разговаривать.
А что же было с Максимом?
Утром, еще не успели разнести в вагоне чай, как синеглазый мальчик восторженно закричал:
— Море! Смотрите — море!
Максим спрыгнул с верхней полки и, глянув в окно, застыл, пораженный голубизной и безбрежностью простора. Море плескалось совсем близко. Волны, заметные, зеленовато-прозрачные, лениво накатывались на прибрежный песок и, ударяясь о бетонные глыбы, рассыпались стеклянными брызгами.
Максим, которого всю дорогу мучили сомнения и тревожные предчувствия, вмиг забыл все треволнения и с упоением смотрел вдаль, где море переливалось радужными оттенками.
Отдыхающих ждали автобусы. Максим быстро доехал до своего дома отдыха, получил отдельную комнату и, переодевшись, сразу спустился к морю.
Скинув рубашку и брюки, он подставил грудь под ласковое солнце и, немного постояв, бросился в упругую, прохладную воду, поплыл, взмахивая сильными руками. Потом распластался на воде, ощутив необычайную легкость и успокоение…
Вечером после ужина он вышел в парк и на мгновение остановился, вдыхая пьянящий аромат цветов и необыкновенно сильный запах хвои, исходящий от голубых елей.