Встретимся в Силуране!
Шрифт:
Ингила распахнула глаза, решив, что бабка свихнулась. А Орешек почти не удивился. Лишь приподнял бровь и отозвался так же лениво-равнодушно:
Я вижу, госпожу мою однажды Судьбы причуда завела в театр?Фраза, на взгляд Ингилы, вполне безобидная, но старуха вскинулась, как от пощечины. Она швырнула наземь охапку валежника, подошла к сараю. Уперев руки в бока, грозно встала над пленниками и рявкнула в своей обычной манере, без витиеватых размеренных фраз:
— Это тебя, полудурка, туда «судьбы причуда завела однажды»! А я там играла, понятно? Про аршмирский театр когда-нибудь слышал, псина ты в ошейнике?
— Слышал, — дрогнувшим голосом ответил Орешек. — Лучший театр в Грайане. Тебя, коряга кривая, к сцене и близко не подпустили бы.
Старуха замахнулась на связанного пленника…
— Ну, я тогда моложе была… красивая такая… В «Принце-изгнаннике» играла. Моим партнером был сам Раушарни Огненный Голос!
— Вей-о! И кого ты там играла? Четырнадцатую прислужницу королевы Арфины?
— Дурак! Говорят тебе — молодая была, стройная, пышноволосая… Играла Прекрасную Луанни.
— Ой, не могу! Ой, ты и врать, бабуся!.. Какая б ты там молодая ни была, но Луанни — это ж такая роль!.. Жабу тебе болотную играть, а не Песню Флейты!
Почернев от гнева, старуха бросила руку на рукоять кистеня, торчащего из-за пояса:
— Ты, ублюдок чумной крысы! Ты что там вякаешь? Я твой поганый язык с корнем выдеру и ножом к стене приколю!
Ингила отпрянула, а Орешек, неустрашимый до наглости, просиял улыбкой навстречу разгневанной разбойнице:
— Великолепно! Монолог в духе нежной и кроткой Луанни! Какое интересное прочтение роли! Еще кистень выхвати и над головой помаши! Жаль, Раушарни не видит!
Бабка недобро сощурилась:
— Ах так? Тебе надо — в духе Луанни?.. Ладно, гаденыщ получай!
Она убрала руку с оружия, выпрямилась, взгляд уплыл куда-то поверх голов… И в воздухе затрепетал голос — нежный, глубокий, полный сердечной боли:
Нет, мой любимый, не проси, не надо! Не страх в моих словах, и не гордыня, И не наивная девичья слабость… Чтоб быть с тобой, прошла б я босиком По снегу или углям раскаленным! Но плата непомерная за счастье — Своей любовью мир тебе затмить, Из нежных слов и ласк соткать тенета И спутать крылья сильные твои! Враги считают, что глупа Луанни, Годится лишь на роль приманки сладкой, Чтоб в клетку заманить тебя… Постой, Дай мне договорить! Ведь поцелуи Твои лишат решимости меня… Отвага тает… Путаются мысли… Прощай! Взгляни туда, на горизонт! Ты видишь, там рассветная полоска Так ярко и победно заалела? Пусть так же солнце славы и величья Разгонит ночь судьбы твоей жестокой! В седло, мой принц! В бессмертие скачи!Женщина смолкла, словно обессилев в борьбе с собой. И тут же ей ответил мужской голос: низкий, хрипловатый, изнемогающий от страсти:
Но если власть, и слава, и величье Не стоят слезки девочки моей, Грустящей тихо у ручья лесного?.. Ты говоришь, любовь твоя — приманка? Злорадный смех врагов тебя тревожит? Но кто они для нас с тобой, Луанни? Так… стайка пауков из темной щели… Моя красавица, во всех балладах Звенят слова: «Любовь костром пылает». Избитая, затасканная фраза… А я сегодня понял: да, костром! Смотри, Луанни, как я в это пламя БросаюЖенщина, которую сейчас нельзя было назвать старухой, вгляделась в лицо мужчины так, словно ничего дороже ей в жизни видеть не приходилось и не придется, и ответила:
Нет, милый! Память, и мечты о славе, И жажда мести, что меня пугает, В огне любви великой не исчезнут… А знаешь, почему? Все это — ты! «Я — это я», — сказал ты… Нет, любимый! Не сможешь ты самим собой остаться, Отвергнув все, чем жил, страдал, дышал! Ты не судьбу сейчас приносишь в жертву — Ты разрушаешь самого себя! В развалины души ворвется стужа, Любовь умрет — поверь, мой ненаглядный! А это страшный грех — убить любовь! Уж лучше за спиной оставь Луанни, Забудь свою «девчонку у ручья». Как сор, швырни в траву воспоминанья! Я соберу их — каждое мгновенье! — И буду помнить, помнить за двоих!..Отзвучали последние слова, на поляне воцарилась тишина. Ее разбили звонкие хлопки в ладоши.
— Молодцы! — пронзительно закричала Ингила. — Ох, какие молодцы!..
Старуха и Орешек, как по команде, обернулись к своей маленькой «публике» и величественно кивнули. Связанный по рукам и ногам Орешек при этом выглядел весьма комично, но не замечал этого.
— У меня было такое платье… — блаженно улыбнулась старуха. — Белое, с огромными васильками… Я сидела в траве, вокруг были такие ромашки… А Раушарни стоял рядом…
— Во имя Хозяйки Зла! — заявил вдруг Орешек с явным отвращением. — А я-то, дурак, почти поверил, что ты и впрямь играла Луанни…
Обе женщины с негодованием уставились на грубияна.
— Да, ты могла бы сыграть, — с полупрезрительной снисходительностью протянул Орешек. — У тебя неплохо получается… выразительно… но надо же чувствовать сцену! Травка… Ромашки… Когда эту пьесу играли мы — усаживали Луанни на большой валун!
Женщины недоуменно переглянулись. Какая разница, на чем сидит героиня пьесы?..
— Стало быть, Раушарни стоял рядом с тобой? На коленях стоял?
— Ты что, сдурел? Он же принца играл! Ему нельзя было на коленях!..
— Ага-а! — протянул Орешек въедливым тоном судьи, поймавшего преступника на противоречивых показаниях. — Он дальше говорит: «Позволь припасть пылающим челом к ручьям твоих прохладных белых ножек!..» И кланяется Луанни в ноги! Это как же его должно скорчить, если ты сидишь на полу, а ему, бедняге, и на колени встать нельзя?
— Кланялся! — завопила старуха. — Я вот так сидела… колени к подбородку… — Она плюхнулась на траву, коричневая домотканая юбка веером легла вокруг грубых стоптанных сапог. — Вот так свои ноги обнимала… А он — лицом мне в колени… У него лютня в руках была, он на лютню чуть опирался… изящно так…